— выдохнул Зинченко. — Полный вперёд. Мирон, пулемёты к бою, сектора распредели сам. Как выйдем на пригорок — огонь по готовности. Сюрприз, так сюрприз.

Состав, шипя и скользя железом по железу, двинулся вперёд. Я встал у двери рядом с Тимофеевым, который, это чувствовалось, был готов выскочить наружу каждое мгновение. Казалось, что тронь старшину за плечо — и ударит током, так явно было его напряжение. Оксана и Катя уже разложили инструменты у двух лавок-столов, понимая, что работы в любом случае будет много.

Подъём, поворот — и вот состав взобрался на гребень. Там, справа, в низине, метрах в двухстах, шёл бой. Я видел серые фигуры, перебегавшие между деревьями, видел вспышки выстрелов. Наши лежали в неглубоких окопах, отстреливаясь редко, явно экономя боеприпас, но яростно. Немцы, разворачивавшиеся цепью, заходили им во фланг.

Наш паровоз-монстр будто нырнул вниз. Мирон ударил из «Максима», почти сразу подключился второй. Короткие, злые очереди начали как в тире выбивать фигурки в цепи с обеих сторон. Два слитных винтовочных выстрела уронили тех, на ком были фуражки с высокими тульями. С платформ подключились автоматы и третий пулемёт. Немцы, не ожидавшие удара с тыла, начали сбиваться в кучу, падая всё гуще: для пулемёта толпа гораздо лучше, чем цепь. Козырев, целясь здоровым глазом, стрелял рядом. И, судя по его «Третий. Четвёртый» — вполне результативно.

Мы слетели с холма, как дракон, как огненный вихрь, как звено тяжёлых вертолётов, выкосив правый фланг, вспахав очередями землю, и резко, с визгом и скрежетом остановились. Из-за брустверов выглядывали серые от пыли, измученные лица.

— Живо на борт! — заорал Козырев, выпрямляясь во весь рост. — Поезд отправляется! Первым классом домчим, хлопцы! Или в Харьков, или в рай сразу!

— Товарищ Козырев⁈ — курчавый черноглазый лейтенант, с перевязанной головой и окровавленной рукой на косынке у груди, шагнул вперёд, щурясь. — Вы живой⁈

— Иди сам проверь, Мойша! Кто может — бегом! Остальных — тянуть-тащить! Дмитрий Михалыч два раза не повторяет. Спаслись, братцы, спаслись!

Наши и козыревские бойцы подхватывали раненых, волокли их в экспресс, сделавший остановку по маршруту в «Харьков или рай сразу». Я спрыгнул на землю и тут же оказался в гуще. Сортировка нужна была до того, как мы забьём ранеными весь лазарет.

— Ганна, Маруся — перевязочный на вторую платформу! Оксана, «ходячих» — туда, на мешки, сидя! Катя, Лида, Галя — принимаем, обрабатываем! — командовал я, на ходу осматривая раненых.

Осколочные, пулевые, контузии. Судя по состоянию, эти выходили не первую неделю, и прорывались с боями. У одного множественные осколочные брюшной, судя по виду и запаху ран — неделя, не меньше. Ранам неделя, бойцу — меньше гораздо. У второго — развороченная грудная клетка, осколки грудины и рёбра наружу, и чем он дышал, не было понятно даже мне. Но это частые и мелкие вдохи-хрипы говорили сами за себя. Третий поймал пулю в затылок, недавно, наверное, в этом самом последнем бою. Самом последнем для него. То, во что превратилось его лицо, кривилось и дёргалось. Укол возле локтя, две пробы рефлексов. Без результата.

— Добей, браток, — не услышал, а скорее угадал, почувствовал я.

— Эти не едут, — сказал я не просто сквозь зубы. Слова прорвались из закрытого рта, из-за стиснутых губ, сами. — Кладите под насыпь. Оксан, обезболь. Двойную каждому…

Она сжала зубы и кивнула. Одна слеза скатилась по щеке, вторая повисла на реснице, и осеннее Солнце блеснуло в ней, как в золотых куполах храма, когда отпевали отца. Мама настояла тогда, сам он был, как всегда говорил, старым коммунистом, и в опиум для народа не верил. Я — верил. Потому что сейчас облегчить страдания этим троим не мог больше ничем.

Мы забрали остальных, восемь человек, разместив в вагоне и на платформе. Я наложил жгуты четверым, поставил зажимы ещё двоим, с последним вместе поднялся в наш железнодорожный лазарет — он на носилках из плащ-палатки, я рядом, удерживая бранши так, чтобы не освободился крупный сосуд в плече.

И в этот момент грохнуло.

Снаряд упал, подняв в воздух землю, метрах в двадцати левее.

— Сорокопятка! Мелкая! — крикнул зло и хрипло Козырев. Руки его были по локоть в чужой крови — помогал при погрузке.

— Нам хватит за глаза! — тоном, близким к истерике, почти взвизгнул Синявский. — В котёл попадут — и всё, труба дело, дальше пешком!

— Не дайте им пристреляться! — крикнул я, оборачиваясь к Зинченко. — Мне нужно часа три на раненых, товарищ майор!

Борис Наумович уже отдавал команды. Которые, кажется, тоже выходили из него как-то «на разрыв», прямо из нутра.

— Задний ход! — Синявские захлопнули рты, одинаково клацнув зубами, как дверцей паровозной топки. — Отходим за высоту! Мирон, Димка — отобрать пятерых! Пусть заткнут там эту гавкалку в лесу! Если там их много — отходить вслед за нами.

Старшина и капитан махнули руками, как кукловоды выдернув из замерших красноармейцев нужных для выполнения боевой задачи. Без единого слова, одними взглядами и жестами. О чём шептались с подбежавшими, слышно не было — шум паровоза глушил остальные. Кроме взрыва, положившего снаряд метрах в семи справа. По сеялкам-веялкам-молотилкам застучали осколки и земля. Кажется, это называлось «вилкой»: сперва перелёт, потом недолёт, потом прямое попадание.

Скрываясь в вагоне, успел заметить только то, как Козырев и Краско отдали парням свои гранаты и коротко обняли каждого. Очень хотелось думать, что не прощаясь, а просто желая боевой удачи.

Паровоз давал задний ход, пятясь, задом карабкаясь на пригорок. Застучали пулемёты, роняя в кусты живую и мёртвую немецкую пехоту, пытавшуюся приблизиться слева. Где-то там, в лесу, заряжали пушку, и её расчёт наводил ствол на наш единственный шанс добраться до Харькова, а не сразу в рай. У меня в одной руке был скальпель, в другой — зажим. Напротив — глаза военфельдшера Смирновой, полные злых, колючих слёз, которые она смаргивала, не имея возможности утереть — держала ранорасширитель.

И от леса грохнуло в третий раз.

Глава 5

Мелкие калибры и крупные достижения

Третий снаряд пришёлся точно в плуг.

Синявские орали друг на друга, срывая голоса, с крыши вагона и с платформ позади им вторили в той же тональности красноармейцы. Среди одинаковых злых и нервных выделялись железными тонами команды Зинченко — пониже, и Козырева — чуть выше и чуть больше мата.