– А я говорю: вышел вон из класса! У меня в классе запрещено неуважительное отношение к женщинам.

– Лады, пойду поотношусь к ним неуважительно в коридоре.

Хави подхватывает рюкзак и выходит.

Когда дверь за ним с грохотом захлопывается, в классе воцаряется полная тишина: слышно, как тикают над доской часы. Я не оборачиваюсь, но чувствую, что взгляды всех одноклассников обращены на меня: что я теперь скажу? Н-да, попробуй тут слиться с толпой…

– Ребята, у нас новенькая. Лейкен Коэн, – объявляет Уилл, стараясь разрядить обстановку. – Заканчиваем повторять и убираем тетради.

– А вы не дадите ей возможность самой представиться? – спрашивает Эдди.

– В другой раз, – отвечает Уилл, показывая всем стопку с тестами. – У нас контрольная.

Я даже рада, что он избавил меня от необходимости рассказывать о себе классу. Сейчас это выше моих сил. В горле будто застрял ватный ком, который я никак не могу проглотить.

– Лейк, – говорит Уилл и тут же спохватывается: – Лейкен, если у тебя есть уроки по другим предметам, можешь заняться ими. Мы сегодня пишем тест по пройденному материалу.

– Я лучше тоже тест напишу, – выдавливаю я; мне все равно, что делать, лишь бы отвлечься.

Уилл выдает мне листок, и некоторое время я старательно пишу, чтобы не думать о новом положении вещей. Довольно быстро покончив с тестом, я принимаюсь стирать и переписывать ответы, избегая непрошеных мыслей о главном: парень, в которого я влюбилась, оказался моим учителем…

Звенит звонок, и все несут сдавать работы. Эдди сдает свою и подходит к моей парте.

– Ну что, обедаем вместе?

– Ага.

– Круто! Займу для тебя местечко.

Порывшись в сумке, она извлекает оттуда красную жестяную коробочку, отсыпает из нее горсть леденцов и кладет их на стол перед Уиллом.

– Мятные, – поясняет она.

Уилл вопросительно смотрит на ее подношение.

– Только не обижайтесь, может, я что не так поняла, – шепчет Эдди, пододвигая к нему леденцы. – Просто я слышала, что мятные леденцы здорово помогают от похмелья!

И с этими словами она разворачивается и уходит. Как ни в чем не бывало.

Мы с Уиллом остаемся в кабинете одни. Я ужасно хочу с ним поговорить, столько вопросов в голове крутится! Но сейчас по-прежнему не время. Я беру свой тест и кладу ему на стол.

– Неужели у меня настолько угрюмый вид? – спрашивает Уилл, удивленно глядя на леденцы.

Я беру с его стола две штучки и, не ответив, выхожу из класса.

Бродя по коридорам в поисках следующего кабинета, я захожу в туалет. Пожалуй, отсижусь в кабинке. Мне немного совестно – все-таки Эдди ждет меня в столовой, – но я сейчас просто не в состоянии с кем-то общаться. Всю перемену и обеденный перерыв я читаю и перечитываю надписи на стенах, надеясь дожить до конца учебного дня, не разревевшись.

Последние два урока проходят как в тумане. К счастью, никто из учителей не вызывает меня к доске с «рассказом о себе». Я ни с кем не разговариваю, и меня тоже не донимают. Задали нам что-то на дом или нет – понятия не имею. Все мысли только об одном.

После школы я иду к машине и долго роюсь в рюкзаке в поиске ключей. Наконец достаю их – и тут же роняю, так сильно дрожат руки. В машине я не позволяю себе расслабиться, сразу завожу двигатель, сдаю задом и выезжаю с парковки. Разрешаю себе только одну мысль: скорей бы добраться до кровати!

Подъехав к дому, я глушу двигатель, однако выходить не спешу: не готова сейчас разговаривать с Келом или мамой. Вместо этого я отодвигаю сиденье подальше от руля, прячу лицо в ладонях и даю волю слезам. Вновь и вновь прокручиваю в уме последние события. Как я могла провести с человеком целый вечер и не знать, что он работает учителем в школе? Почему мы ни разу не заговорили об учебе и работе? Да и я хороша: столько трепалась о себе, а о школе ни словом не обмолвилась! Пожалуй, я сама виновата. На миг ослабила оборону – и тут же за это поплатилась.

Вытерев глаза рукавом, я пытаюсь успокоиться и не показывать, что плакала. За последние дни я неплохо научилась это делать. Еще полгода назад у меня почти не было причин для слез. Жизнь в Техасе была простой: привычный распорядок дня, отличная школа, любимые друзья и семья. После смерти отца я много плакала, пока не осознала, что ни Кел, ни мама не смогут вернуться к нормальной жизни, пока я не вернусь. Тогда я сознательно начала активнее участвовать в жизни брата. Папа всегда был его лучшим другом, и мне казалось, что смерть отца сильнее всего ударила именно по Келу. Я стала возить его на баскетбол, карате и даже в скаутский клуб – то есть делать все, что раньше делал папа. Это пошло на пользу нам обоим: времени на горе не было, и оно начало понемногу нас отпускать.

А теперь вот вернулось.

Стук в окно возвращает меня в реальность. Сперва я даже делаю вид, что не слышу его: не хочу сейчас никого видеть и тем более не хочу ни с кем разговаривать. Потом я все же поднимаю глаза: рядом с машиной кто-то стоит. Видно только рубашку и… учительский бейдж.

Опустив козырек с зеркалом, я вытираю растекшуюся под глазами тушь и нажимаю кнопку разблокировки дверей. Смотреть стараюсь только на разбитого садового гнома, который издевательски ухмыляется мне с лужайки.

Уилл садится на пассажирское сиденье и захлопывает дверцу. Молчит, только чуть отодвигает кресло. Наверное, мы оба сейчас плохо представляем, что сказать друг другу. Я украдкой кошусь на Уилла: он сидит в напряженной позе, упершись ногой в переднюю панель и скрестив руки на груди, не сводя глаз с записки, которую оставил мне сегодня утром. Что ж, он действительно вернулся домой к четырем, как и обещал.

– О чем думаешь? – наконец спрашиваю я, подтягивая к груди правую ногу и обнимая ее обеими руками. – Я в полной растерянности, Уилл.

Он вздыхает и отворачивается к окну.

– Прости, – говорит он. – Это я во всем виноват.

– Никто не виноват, Уилл. Ты был бы виноват, если бы принял некое осознанное решение. А ты не знал.

Он наконец поворачивается ко мне. В его взгляде больше нет той игривости, которая так меня привлекала.

– Вот именно, Лейк. Не знал – а должен был! Моя работа требует соблюдения этических норм не только в стенах школы, но и за ее пределами, во всех сферах жизни. Я не знал, потому