мы помчались. В такие минуты – мысли ни о чем конкретном и обо всем сразу. Что нас ждет, что увидим? Легкий ушиб детской коленки? Или несовместимые с жизнью травмы?

– А что, больше некому ехать? – разминая губами сигарету, проворчал Константин. Такие вызовы обычно рассчитаны на полную бригаду, а уж никак не на вчерашнюю выпускницу медколледжа, стаж которой не дотягивал и до года.

Костя – водитель опытный, одновременно работал и у нас, и в бюро СМЭ. В нем удивительным образом соседствовали неторопливость, когда вез сотрудников судебно-медицинской экспертизы, и умение спешить по вызовам скорой.

Вот и меня он мчал как ветер. Еще подъезжая, поняла, что авария тяжелая. На пешеходном переходе – полно народу. Машина с распахнутыми дверьми. И маленькое тельце в легкой курточке на асфальте.

Спасать в таких условиях, тем более в одиночку, крайне тяжело. И дело не только в самой гнетущей атмосфере. Вокруг слишком много сочувствующих, а то и праздных зевак. Отвлекают, подсказывают докторам, что делать, нередко и довольно агрессивно упрекают. Сосредоточиться и думать лишь о работе непросто. Это лет через пять я буду чувствовать себя как рыба в воде. Не обращать внимания на излишне настойчивых советчиков, общаться с дэпээсниками и оказывать помощь одновременно. А пока мне откровенно страшно.

Сбитая 10-летняя девочка еле слышно что-то бормотала. Из уха сочилась кровь. Но главное – жива. Командую водителю:

– Забираем ее в машину.

Костя достал носилки, и мы без шин и обезболивания перекладываем пострадавшую. Мдааа… Да тут не один перелом, а несколько. Бедный ребенок! Вколола обезбол. Дрожащими руками забинтовала голову и закричала:

– В больницу!

Долетели за четыре минуты. На переднее сиденье запрыгнул один из очевидцев – скорее всего, родственник. Но разбираться было некогда. Успела только позвонить диспетчеру и попросить, чтобы нас встречали реаниматологи. Со стороны, наверное, это смотрелось как в фильмах о врачах. Мы несемся с носилками по коридору. «Рссступитесь, расступитесь!» – прошу я. И вот уже к спасению подключаются реаниматологи.

– Что привезла? – слышу вопрос, но не вижу того, кто задал его. Вместо него – лишь тень. Ей и отвечаю послушно: «ДТП. Ребенок».

Тень, выйдя из сумрака, оказалась местным начальником. Хотя больше ему подходило звание – главарь. Осмотрев пациентку, стал ругать врачей. Вновь вернувшись ко мне, набросился и на меня. Что вызвало столь яростную реакцию, я так и не поняла. Но одну фразу помню четко:

– Зачем ты поехала на этот вызов?

– Потому что работаю сегодня. Все врачебные были заняты, вот и отправили меня.

Тогда я еще не умела дискутировать со старшими, а тем более побеждать в таких батлах. Тогда изо всех сил крепилась, чтобы просто не расплакаться на виду у коллег. Настолько было обидно и горько. А доктор, огромный как гора, хромой и важный, меж тем набирал номер нашего начмеда. О чем-то ей вещал, а затем протянул трубку:

– На, поговори.

Оглушенная, словно с ватой в ушах, я говорила. И не понимала о чем.

Мне казалось, этот вызов не закончится никогда. В одной комнате реанимационного отделения врачи пытаются спасти умирающую девочку, в другой, как школьницу, отчитывают меня. Ситуация, однако. Если пережил такой момент и, несмотря на обиду, не разочаровался в людях и профессии, считай, проверку на прочность прошел. Прошла ее и я. И, глядя на своего мучителя, пообещала себе: вот стану реаниматологом, но ни за что не буду такой гангреной, как ты.

А между тем «гангрена» оказалась настоящей глыбой, асом реанимации, учителем многих хороших докторов. Наверное, мне тогда не повезло. Попала под горячую руку не в самый лучший момент. И, несмотря на все регалии, в моей памяти этот врач остался тем, с кого не стоит брать пример.

Наконец экзекуция закончилась и меня выпустили из отделения. Но вздохнуть с облегчением не получилось. Пришлось общаться с родителями девочки. И это было ужасно. Я уже знала, что ребенка спасти не удалось. Но признаться, что их дочь умерла, не смогла. Лишь устало прошептала:

– Врачи делают все что могут. Ждите.

Я шла, не разбирая дороги, на автомате катила пустые носилки. Первая детская смерть в моей практике оглушила молоденького фельдшера. Представляла горе родителей, когда узнают, что их доченьки больше нет. Что они подумают обо мне? Обо всех врачах?

Как доработала я те сутки, почти не помню. Но, приехав на станцию, все же зарыдала. Помогла поддержка коллег.

Спустя время о нас написали в газете. Как ни странно, хорошее. Что приехали очень быстро, но травмы оказались страшными, и Юля – так звали ту девочку – умерла. Ее именем и назвала я этот рассказ.

Вспоминая тот случай, представляю, кем она стала бы, если б выжила? Окончила бы университет? Вышла замуж? Как сложилась бы ее жизнь? Но мою этот несчастный ребенок точно изменил. Решение стать реаниматологом окрепло. И я им стала. Смею надеяться, не самым плохим.

Глава третья

Школа медицины

Редкий случай

Женщина смущенно теребила «собачку» своего халата:

– Проходите, проходите. Вам помочь?

– Спасибо, я справлюсь. Показывайте, куда идти.

В этот раз вызов привел к трехэтажному дому под черепичной крышей в окружении высоток. Поднимаясь по лестнице, женщина изо всех сил старалась не шаркать калошами, которые явно были не по размеру.

– Что у вас там случилось? У кого судороги? Почему? – не теряя времени, расспрашивала я.

Оказалось, скорую вызвали 39-летнему сыну. Он лежал на одеяле на боку. Судя по всему, первую помощь мама оказывала не впервые. Комната пропахла запахом бинтов, гноя, болезни и боли. Увидев пациента, я чуть не ахнула.

– Дайте, пожалуйста, выписку, – изо всех сил я пыталась оставаться спокойной. Получив бумагу, прочла: глиобластома.

Глиобластома – наиболее агрессивный и распространенный тип первичных опухолей головного мозга. 15% всех случаев опухолей мозга приходится на долю глиобластом: 3–5 случаев на 100 000 человек. Подобное онкологическое заболевание, если ты не работаешь в онкостационаре, вряд ли увидишь. Чаще встречается у мужчин 45–70 лет. Это новобразование отличает высокая степень злокачественности и агрессивное течение, что делает его достаточно сложным для лечения даже в крупных федеральных и национальных центрах.

– У него судороги были, но сейчас вроде бы нормально: не повторяются, – вернули меня к пациенту слова матери.

Парень в памперсе и майке продолжал молчать. Надев перчатки, осмотрела его рот, измерила давление. Признаков прикусывания языка не было, пенистой мокроты и крови тоже, слюна слегка сочилась с отлогой стороны отечных губ. Тонометр показал 110/65 – нехарактерно для послесудорожного. Но в целом для лежачего больного – вполне себе