сказать, что фрау Мейтнер намного моложе! — чувствовалась внутренняя сила и несгибаемость, с такой лёгкостью наделявшие её внешним спокойствием. Даже в простом домашнем платье она выглядела достаточно строго и элегантно, как будто собиралась на выход. Рубидии хотелось шипеть от досады: Тригг Мейтнер до безумия кого-то напоминала, но майстерин никак не удавалось понять, кого именно.

Тем не менее, задерживаться в этом доме и ловить ускользающие образы майстерин Гаусс точно не собиралась.

— До свидания, господин и госпожа Мейтнер. Я постараюсь починить артефакт как можно скорее.

И отвернуться, сохраняя спокойствие, изо всех сил стараясь быть невозмутимой, пока спину холодным огнём жгли светлые глаза.

Рубидия вернулась домой со знаменитыми алыми крыльями, которые, без сомнения, могла починить, пусть и с некоторыми усилиями. Передавать их другим артефакторам, занятым в авиарском проекте, не имело смысла: кроме неё и майстера Татлина никто не работал с первыми опытными образцами, а майстер был весьма немолод ещё до Великой войны и, Творец укрой его душу, не дожил до её конца. Казалось, что эвакуироваться из прифронтовых земель в столицу, расположенную почти на другом конце страны, будет безопасней для не слишком здорового старика, но вышло всё совсем иначе. Эллери захлестнула революция, и жизнь алого майстера стала лишь одной из тысяч, уплаченных за смерть империи и рождение Республики. Рубидия нахмурилась, вгляделась в потрёпанную ткань артефакта, который даже не успела развернуть, и отодвинула от себя тяжёлый чехол. Не самой приятной вещью были крылья Лотара Мейтнера — стоило к ним прикоснуться в одиночестве, как возвращались слишком многие воспоминания, которые майстерин предпочла бы навсегда забыть. Запах горных трав и цветов под вечер и в полдень — бесконечные дни последнего предвоенного лета, ставшего первым военным. Вымораживающее душу ошеломление первого военного утра, когда известие о вторжении показалось всего лишь дурным сном, и хотелось заснуть обратно, чтобы после пробуждения всё было в порядке. Первые дни, когда всем ещё верилось: сражение не будет долгим, через несколько дней война кончится, и всё будет по-прежнему. Пусть бы они потеряли Сильту сразу, но боль быстрого и почти бескровного поражения была бы лучше почти пяти лет мясорубки. Лучше жизни на передовой, когда не было ни душа, ни времени отдохнуть, и приходилось бесконечно латать и переделывать крылья, несмотря на боль, усталость, страх…

Алые полотнища на столе в квартире, что принадлежала уже не лисентирин, а майстерин Гаусс, слишком многое помнили и о слишком многом напоминали, и Рубидии даже на миг показалось, что она слышит далёкий грохот орудий, который стал привычным фоном для её работы.

Дурацкий Мейтнер, сломавший крылья. Дурацкий артефакт, который вновь и вновь возвращал её мыслями в прошлое.

Крыльям Лотара Мейтнера было не место в её мастерской, но Рубидия уже пообещала восстановить их и не могла взять свое слово назад. Оставался единственный выход: закончить ремонт как можно скорее и избавиться от крыльев, отправив их обратно вице-адмиралу. Даже в личной встрече нет необходимости: в прошлом, когда ей необходимо было починить чьи-то крылья, она спокойно нанимала курьера, который доставлял артефакт к хозяину.

Следующие несколько дней слились в однообразную муть, так похожую на приморский стылый туман: утренние газеты, из которых Рубидия отчаянно пыталась вытянуть любые крохи информации о Сильте, Нердинском сражении и возвращении авиаров; работа в Университете, где она читала лекции и руководила парой студентов; возвращение домой, к вечерним газетам и опостылевшим алым крыльям, в которых требовалось переплести сеть эфирных потоков и адаптировать её к возросшей нагрузке — опять возросшей! демонов Мейтнер, ну зачем ему нужна была служба? обучался бы магии… главное, чтоб не в Алой коллегии… ему больше подошла бы золотая повязка менталиста или оранжевая алхимика…

Впервые за долгие годы любимая работа не приносила Рубидии удовольствия. Алые крылья вызывали отвращение одним своим видом, а до тошноты страшные, мерзкие и болезненные воспоминания и предчувствия накатывали вновь и вновь, стоило лишь коснуться рутилиевого остова или взяться за инструменты. Студенты, которые не чувствовали и не понимали простейших вещей, впервые за много лет вызывали не снисхождение и сочувствие к чужим промахам, а скрытый гнев и глухое раздражение. Рубидия помнила себя в студенческие и даже лисентиарские годы, понимала, что все когда-то только учились и артефакторике, и физике, и математическому анализу, и она тоже в своё время не знала правил, что сейчас казались ей элементарными, но всё равно не могла вернуть прежнее спокойствие. Каждое прикосновение к крыльям делало хуже, хотя она старалась пересилить себя и выполнить обещание. Словно порывом ветра с неё сдувало опыт прошедших двадцати лет, точно пепел или снежную пыль, лишь слегка припорошившие ту самую Рубидию, которой хотелось выть от отчаяния, потому что Эрсин тяжело ранен и до сих пор в госпитале, от родителей с севера писем нет уже третий месяц и происходящее в родной земле окутано кровавым туманом гражданской войны, а сама она до темноты в глазах и боли в висках боится ехать в Эллери. Город-во-фиорде кажется самым страшным местом в Деймаре, потому что там взорвали майстера Татлина…

…”Летатлина отправили летать”. В равнодушных строчках телеграммы — всего лишь пересказ собранных в Эллери слухов, от которых сжимается сердце…

…Не думать, не вспоминать, не думать…

…Обожжённый Илаи снится ей в кошмарах… Она помнит, как пахнет горящая плоть и палёная кожа, пусть не видела именно его…

…Не думать. На самом деле раны оказались легче, чем ей привидилось, но шрам на пол-щеки и до виска Эрсин всю жизнь безуспешно пытался прикрыть, спрятать под отросшими волосами. И никогда не носил одежду без воротника или с коротким рукавом…

…Сломанные крылья — не алые, обычные серые. Летун из последних сил машет ими в бледном северном небе Альдес-Пернаута, но ведь авиаров там нет. Почему в кошмарах — её дом?!..

…В какой момент она оттолкнулась от стола и рухнула на пол, майстерин Гаусс вспомнить так и не смогла. Но пришла в себя она уже на полу, рядом с опрокинутым стулом. Несколько минут — или всё-таки часов? — она пролежала, глядя в потолок, просто чтобы успокоить бешено колотящееся сердце, вспомнить, где и когда она находится, убедиться, что Великая война кончилась двадцать лет назад, живые живы, а мёртвые давно мертвы. Она — майстерин Гаусс, давно уже не лисентирин, к ней самой сегодня просились в лисентиары застенчивый рыжий юноша с бесчисленными веснушками и тёмноглазая юлчыларка, которая всегда слушала её внимательно и всеми силами старалась обратить на себя внимание майстерин, отвечая на вопросы Рубидии и