установления Республики ситуация если и изменилась, то не для всех. Не для последнего живого сына, наследника, раз уж от сбежавшего к друидам первенца старший Мейтнер отрёкся. Но Илаи не Мейтнеры, для Эрсина сословные предрассудки и правила ведь значили гораздо меньше. Или нет?

— Ну не обязательно же сразу жениться, Эри, — фыркнула Рубидия, — тебе никто не помешал бы просто завести со мной роман.

— «Просто завести роман» мне тогда не казалось правильным, и я вообще сомневался, что тебе это нужно. Что тебе нужен такой, как я, — тихо откликнулся Эрсин. На неё он смотрел ещё меньше, чем обычно, предпочитая уделять внимание кошке, которая продолжала бархатисто мурчать от человеческой ласки.

Майстерин Гаусс оставалось лишь тяжело вздохнуть.

— Забавно, что я в какой-то момент думала что-то похожее. Наверное, на двоих мы просто думаем слишком много…

— И всё равно придётся думать ещё больше, — эхом откликнулся Илаи.

— Что ты имеешь в виду?

— Мне кажется, нам обоим нужно теперь решить, как быть дальше и что мы хотим друг от друга, — пояснил он, — Вместе и хоть как-то всё обсуждая.

Рубидия кивнула.

— Согласна. Только решить вместе и не отмалчиваться, слышишь? Даже если кажется, что промолчать проще и спокойней для всех.

— Согласен, — серьёзно отчеканил Эрсин, — Мы обязательно разберёмся и с миром, и друг с другом, и сделаем это вместе.

Кошка, видимо, устала лежать и вывернулась из-под рук Илаи, легко спрыгнула с коленей, на ходу потёрлась о ноги Рубидии и прошествовала в заросли по каким-то своим кошачьим делам. С тихим стуком на соседнюю лавочку упал очередной желудь, прошуршали по дорожке первые сухие листья, подхваченные ветром. Солнце всё так же пробивалось сквозь чуть тронутую желтизной и охрой листву, и под его лучами на землю опускался мерцающей дымкой эфир. Мир вокруг жил, ничего не зная о сомнениях и надеждах людей, сидевших в узорчатой тени деревьев. И лишь вездесущие эфирные потоки текли сквозь материю, создавая невидимые возмущения эха — молчаливого свидетеля всех человеческих тайн, признаний и клятв. Древнего, как сам мир, бесстрастного, неподкупного, но всегда готового откликнуться на зов изобретательного человеческого разума.