семей, проваленные нарочно на вступительных экзаменах; бедствующие литераторы; служащие, несправедливо уволенные, – вот за кого он хлопотал постоянно. Он не требовал, он всего лишь учтиво просил, объяснял, выпрашивал. Про деньги, раздаваемые им из собственного кармана – и в те времена, когда сам он вовсе не был богат, – уж и не говорю… И – легкая рука! – хлопоты его за разных людей в самых разных обстоятельствах нередко приводили к успеху. Известность, слава, личное обаяние давали иногда результаты совершенно неожиданные и нежданно счастливые. О, как он тогда торопился известить пострадавших (или их близких!). Как ликовал вместе с ними! И как не любил сообщать о горестях, неудачах и горевать бесплодно! Сказки, сочиняемые им, уж во что бы то ни стало кончались победным весельем. И не только потому, что хорошего конца требовал малолетний читатель. В хорошем конце испытывал потребность он сам в не меньшей степени, чем дети от двух до пяти.

Повернуть Митину судьбу, превратить ее в судьбу бедного мальчика, попавшего под трамвай – ну, скажем, “мой мальчик, мой зайчик попал под трамвай”, – а себя в целительного “Доктора Айболита” при всех усилиях ему не удавалось. “Я пришью ему новые ножки, / Он опять побежит по дорожке”… Нет, в Митином случае чудо не произошло. Новых ножек он ему не пришил, из-под трамвая не вытащил. Митя так и не прошел дорогу, столь ясно, казалось бы, с юности предназначенную ему судьбой.

Приехав в “Узкое”, Корней Иванович не торопился постучать в мою дверь. Вот снова затеял с кем-то разговор в коридоре. Но нельзя же тянуть без конца! Наконец он постучал и вошел.

Рассказ его в тот день в “Узком” был не “Чуковским”, а вполне кафкианским, хотя и имени такого мы тогда не слыхивали. Какая-то странная смесь, соединение реального быта с фантастикой. Не научной, не приключенческой – кафкианской.

3

Прислушиваясь к шагам в коридоре, понимая, что ничего хорошего я не услышу, – я все-таки не представляла себе, какую повесть услышать мне предстоит.

Сначала ничего фантастического. Напротив – обыденное, привычное.

Голяков, разумеется, не подходил к телефону, секретарша, разумеется, просила “позвонить послезавтра”.

Наконец свидание состоялось.

Голяков сказал Корнею Ивановичу: “наши юристы подвергли дело Бронштейна самой строгой проверке и никаких нарушений не обнаружили. Для пересмотра оснований нет”.

Корней Иванович, выйдя из кабинета, в коридоре приостановился и призадумался. Куда идти еще? Мечтою нашей со дня приговора была встреча с Ульрихом – ведь Митя отправлен был в лагерь решением Военной коллегии Верховного Суда, а председатель коллегии – Ульрих. Но на письма он не отвечал и вообще был невидим.

Что ж! Положение обычное.

В коридоре Верховного Суда несколько “справочных”. Корней Иванович стал в очередь, выбрав наобум самую короткую – да и все они не были длинные (1939). Стоя, читал срочную корректуру. “Когда и где принимает товарищ Ульрих?” – спросил он у девицы в окошечке. “Приема у товарища Ульриха нет”, – провозгласила девица. “А домашний телефон – не дадите ли?” – “Еще чего?! Домашний телефон им давай!”

До сих пор повествование реалистично вполне.

Корней Иванович отступил и сел на подоконник. Дочитывал свою корректуру и додумывал, куда ткнуться еще.

Внезапно о его колено ударился бумажный шарик. Он развернул бумажку: “Товарищ Чуковский! Я Вас узнала. Телефон товарища Ульриха…” и – номер желанного телефона!

Ну, не фантастика ли?

Далее еще фантастичнее. Несколько дней Корней Иванович истратил на то, чтобы узнать имя и отчество Ульриха[15]. Узнав, собрался с духом и позвонил. Женский голос: “Василия Васильевича дома нет. Кто его спрашивает?” – “Чуковский”. – “Корней Иванович? Это вы? Какое счастье! Я всю жизнь пишу стишки для советских ребятишек и мечтаю показать их вам!”

О, почему же она так долго воздерживалась от исполнения своей мечты? “…Счастье было так возможно, так близко”.

В этом месте его рассказа мне померещилось: не то “Муха-Цокотуха”, не то “Доктор Айболит” начинают все-таки брать верх.

Кажется, прислушиваясь к шагам и смеху в коридоре, я ошиблась, и мальчик вновь побежит по дорожке.

Корней Иванович был приглашен к чаю. Сам Ульрих сидел перед ним, и не за канцелярским письменным, а за мирным домашним столом, накрытым белою гостеприимной скатертью. В присутствии Корнея Ивановича, тут же, за чашкой чая, хозяин дома прочел копии всех наших просительных писем и “научную характеристику” М.П.Бронштейна.

– Сказал он что-нибудь, когда прочел? – допытывалась я. – Ведь там такие подписи!

– Нет, ничего не сказал. Прочитал внимательно и вернул мне. Потом занес в свою записную книжку фамилию, имя, отчество, год рождения и день ареста и обещал навести справку в какой-то там у них картотеке. Он производит впечатление человека весьма аккуратного и обязательного. Не то немец, не то латыш… Розовощекий. Усики подстрижены. И всюду цветы, цветы. В горшках и в кадках.

Нет, худо дело.

Корней Иванович оттягивал и оттягивал конец своего повествования. Заговорил о детских стихах мадам. “Поэтического дара никакого, но версификационные способности есть”.

Я окончательно поняла, что happy end'a не будет. Уж очень он тянул.

– Когда же Ульрих велел позвонить ему?

– Через два дня. То есть вчера. Я потому и приехал только сегодня.

– И – что? Что же он сказал тебе вчера? Наведя справки в картотеке.

– Он не сказал ничего окончательного… но я так понял, что дело наше плохо… Он сказал, что, по-видимому… заметь, не наверняка, а по-видимому… Матвей Петрович погиб от какой-то болезни… Просил позвонить еще раз через месяц – постарается узнать точнее. – Тут Корней Иванович заторопился. Я его не удерживала.

Дорогой арсений

1

Итак, еще через месяц. Но я понимала, что никакого месяца не требуется, что это Корней Иванович просто “подготавливает меня”, что ему-то Ульрих уже наверное сказал все с полной определенностью: “Бронштейн погиб”.

Ну да, как я и думала: умер от воспаления легких… Родинка под правым пальцем зарыта в могилу.

А я испытывала необходимость увидеть слова “умер тогда-то там-то” написанными. Или услышать своими ушами. Для чего – объяснить не умею.

А почему мне еще и сейчас, в 1983 году, хочется побывать на Митиной могиле? Для чего вообще живым нужны могилы мертвых? Мертвого из земли не поднимешь. Ходи, моли его или молись Богу, плачь, приноси цветы – не ответит, не встанет. Чтобы вспоминать, помнить, общаться? Но есть ли могила, нет ли, отношения между нами и мертвыми все равно никогда не кончаются. До нашей собственной смерти.

Однако, понимая все это, я хотела и хочу увидеть плиту с надписью: “Матвей Петрович Бронштейн”. Без следа,