и не сказал вообще ничего.

Я не стал спрашивать дальше при матери. Я постарался запомнить мысль, чтобы потом задать один вопрос Кассию.

— Я ухожу весной, — сказал я.

Ложка Хельги стукнула о край миски.

Я говорил, глядя на стол, потому что смотреть в лица было тяжелее.

— Мне нужна информация, которую могут дать в школах. Кассий идёт на юг, и по дороге есть место, где стоит школа, что подходит мне. Он берёт меня с собой.

— Далеко? — спросила мать.

Вот этого вопроса я боялся весь вечер.

— Два года дороги.

Тишина вышла долгой.

— В один конец, — добавил я, потому что молчать было хуже.

Хельга положила обе ладони на стол.

— Я тоже ухожу, — сказала она.

Я повернулся к ней так резко, что чуть не свалил миску.

— Куда?

— В Школу Топора Зимы. — Она сказала это ровно, как говорят название своего двора. — Северная. Не самая сильная, но очень хорошая.

— С каких пор ты…

— С десяти лет.

Она встала, вышла в другую комнату и вернулась с коробом. Короб я знал. Он стоял под её лежанкой сколько я себя помню. Она поставила его на стол и открыла.

Там лежали деньги. Не горой — ровными связками мешочков, перевязанными жилой, и на каждой связке был узелок, и узелков было много.

— Каждый промысел, — сказала Хельга. — Десять лет. Всё, что причеталось мне.

— Ты никогда…

— Я и не собиралась говорить, пока не наберётся нужная сумма. — Она закрыла крышку. — Оно набралось прошлой весной. Потом было лето, и стало не до того.

Она посмотрела на меня.

— Сперва пойду на отбор. Кто проходит — учится даром. Не пройду — заплачу.

— А если не хватит?

— Тогда найду работу в городе и пойду на второй год.

Четыре года она натаскивала меня по вечерам, отбивая запястья, и ни разу не сказала, что копит.

— Почему именно эта?

— Потому что у меня врата топора, — сказала Хельга. — А это одна из лучших школ и находится не за два года дороги от дома.

Мать за всё это время не сказала ни слова.

Я посмотрел на неё и увидел то, чего видеть не хотел: она была не удивлена — расстроена.

— Мам.

— Всё в порядке, — сказала она.

— Не похоже.

— Всё в порядке, Стейн. — Она сложила руки на столе. — Про короб я знаю восемь лет.

Хельга открыла рот и закрыла.

— Я вытирала под лежанкой, — сказала мать. — Внутрь я не смотрела. Но и так догадалась.

Она повернулась ко мне.

— И про тебя я тоже знаю. Не что именно — я в этом ничего не понимаю. Но с осени с тобой что-то не так, и это не горе. Горе я знаю, как выглядит. У тебя что-то другое.

Я не нашёл, что ответить.

— Я думала, ты уйдёшь. Я только не думала, что вы оба и в одну весну.

— Мы можем…

— Не можете, — сказала мать. — И не надо.

Она посмотрела на брата.

— Раньше я бы вас постаралась отговорить. Теперь могу отпустить.

— Из-за меня, что ли, — сказал Эйвинд.

— Из-за тебя.

Она сказала это просто, как говорят про погоду, и Эйвинд отвернулся к очагу и долго на него смотрел.

— Я остаюсь, — сказал он в очаг. — Насовсем. Мастерская стоять не может, она клану нужна, а рук в ней теперь нет. — Он обернулся ко мне. — И тебе надо идти. Одно к одному и выходит.

— Ты уверен?

— Мне уже почти пятьдесят, и тридцать из них я прожил у чужого берега, — сказал Эйвинд. — Уверен.

Сигрид фыркнула.

— Он уверен со вчерашнего дня. Я — ещё с осени.

Уже за полночь, когда Кассию постелили у очага, а Хельга унесла короб обратно, я стоял у двери и смотрел в комнату.

Мать убирала со стола.

Потом она вытерла руки, отодвинула лавку и села.

Просто села к столу и сидела.

Я стоял и считал, потому что иначе не умею.

С той ночи, когда погиб отец, прошло три месяца.

Всё это время она вставала до рассвета и ложилась последней. Ела стоя, у печи, между двумя делами. Двое суток просидела у моей постели без сна, а потом снова пошла работать по дому.

Ни разу за эти месяцы я не видел, чтобы она сидела просто так.

Она сидела и смотрела на огонь, и лицо у неё было спокойное.

Мне было шестнадцать лет. Совсем скоро я уходил на два года дороги и не знал, что там будет и вернусь ли я вообще.

А она наконец села. Простое действие, что имело для меня огромное значение.

Я ещё немного посмотрел на неё и пошёл спать.

Глава 46. Мастер Рольф.

Кланы ушли за три дня.

Озёрные первыми, следом Чёрный Плёс, последними — восточные, часть из которых лодки взяли взаймы.

На четвёртое утро берег был пуст, и от стоянок остались только круги вытоптанного снега, располагающиеся чёрными пятнами по всему берегу.

Но ушли не все.

Тридцать четыре человека остались, и я узнал об этом не сразу, а по лицам тех, кто заглядывал в мастерскую.

Люди приходили с работой, и половину из них я не знал.

Кто-то остался потому, что дома у него теперь никого не осталось, кто-то — потому что здесь нашёл себе половинку, а кто-то просто остался у родственников.

На третий день ко мне подошёл человек, которого я уже видел на берегу и не знал по имени.

Он принёс уключину. Треснувшую, с чужой посадкой — такие у нас не ставят.

— Сделаешь?

— Сделаю. Как тебя записать?

Он назвался, и я записал. К концу недели в списке было одиннадцать имён людей, которых я видел лишь раз.

Работы стало больше, чем было осенью.

Тридцать шесть мужчин не вернулись. У каждого двор, лодка, снасть, крыша. Всё это осталось, и всё это надо было чинить, только чинить стало некому.

Эйвинд начинал работать ещё до рассвета, как когда-то делал Брин.

В первые дни мы почти не разговаривали, потому что говорить было некогда, работы было столько, что не знали, за что взяться. Иногда нам помогал Рольф, иногда Свенн.

Эйвинд