Если бы я делал эту работу заново, я сделал бы её так же.

Просто выяснилось, что честное измерение — это не нейтральная вещь. Его можно взять и понести туда, куда тебе надо, и оно не станет от этого менее честным.

В прошлой жизни я это знал. Я видел, как отчёты о нагрузках использовали, чтобы закрыть проект, который кому-то мешал. Цифры в отчёте были верные, и выводы были верные, и всё вместе было ложью.

Я просто не думал, что через две жизни наступлю на те же грабли.

Отец заговорил не сразу.

Я смотрел на него всё это время и видел, как он ищет ответ. И видел момент, когда он понял, что ответа нет.

— Я не отдам посты, — сказал он.

— Никто не просит отдавать, — мягко сказал Бродир. — Речь о перераспределении. Два поста из трёх переходят под общее ведение до весны, люди перераспределяются по нагрузке, а к вашему дому возвращаются, когда закончится промысел.

— Под общее ведение, — повторил отец. — Кто ведёт общее?

— Совет домов.

— А кто из Совета домов исполняет?

Бродир не ответил.

Ответила тишина в длинном доме, и все в ней услышали одно и то же имя.

— Хальвар, — сказала Астрид. — Ты возражаешь по существу или потому, что это предлагает Бродир?

Вот это был точный вопрос. Настолько точный, что я невольно посмотрел на неё внимательнее.

Она спрашивала не чтобы поймать на чём-то. Она открывала отцу дверь.

Отец это тоже понял.

— По существу, — сказал он. — Три поста на моём доме потому, что мой дом ходит в этих водах сорок лет. Мои люди знают, где течение заворачивает у Козьего мыса и почему туман там встаёт раньше, чем везде. Ты можешь перераспределить людей по нагрузке. Ты не можешь перераспределить знание. Поставь туда чужих — и через месяц у нас будет не три негодные вышки, а три негодные вышки и слепая линия.

По комнате прошло движение. Кто-то согласно хмыкнул.

— Разумно, — сказал Бродир.

И согласился.

Я до сих пор считаю, что это был самый сильный ход, который я видел за всю ту осень.

Он согласился. Полностью, без оговорок, вслух.

Сказал, что довод о знании вод серьёзный, что он его принимает, что перераспределять посты вслепую действительно нельзя.

А потом сказал:

— Тогда остаётся первое. Снимаем четверых с промысла и чиним вышки. Чей дом даёт людей?

Тишина. Долгая, из тех, в которых каждый считает своих людей и надеется, что сосед посчитает быстрее.

— Я дам двоих, — сказал Бродир. — Мой дом ходит южнее, мы теряем меньше.

Он посмотрел на отца. Впервые за всё собрание — прямо.

— Хальвар?

И отец, который только что объяснил всей комнате, что северные воды знают только его люди, оказался в положении, где отказать было невозможно.

Двое с промысла в конце сезона. За две недели до Совета Фьордов, где голос дома взвешивают в том числе и по улову.

— Двоих, — сказал отец.

— Значит, четверо, — сказала Астрид. — Решено. Материал — морем, пока стоит погода. Асгейр, ты отвечаешь за материал. Стейн, сын Хальвара, — она посмотрела на меня, — ты пойдёшь с ними и покажешь, что видел. Работать будешь под Асгейром.

Я кивнул.

Собрание закончилось.

Я вышел последним и стоял у длинного дома, пока не разошлись все. На берегу внизу дотаскивали последнюю лодку, и оттуда доносился счёт Торкеля — он ушёл с собрания раньше остальных.

Бродир прошёл мимо в трёх шагах от меня. Не остановился и даже не посмотрел на меня.

Но у самого поворота, не оборачиваясь, сказал — настолько громко, чтобы услышал только я:

— Хорошая работа с вышками.

И ушёл.

Я стоял с дощечками и разбирал по частям то, что сейчас произошло, потому что не разбирать не умел.

Он выиграл дважды.

Первый раз — когда получил двоих людей с промысла отцовского дома за две недели до Совета.

Второй — когда сделал это, публично согласившись с отцом и уступив ему в споре. Теперь любой в посёлке, кого спросят, скажет: Бродир вёл себя достойно, а вышки чинят потому, что так надо.

И всё это — на моих измерениях.

Самое отвратительное было в том, что я не мог найти момент, в который следовало поступить иначе.

Соврать про седьмую вышку? Занизить гниль на шестой? Промолчать про сроки?

Через месяц на этих вышках стояли бы люди.

Я перебрал все варианты, какие мог придумать, и каждый упирался в одно и то же: правда была правдой, и её нужно было сказать, и её сказали, и её использовали.

Раньше я думал, что задачи бывают решаемые и нерешаемые.

Оказалось, есть третий вид: те, где ты всё сделал правильно, и результат всё равно оказался не таким, какой должен быть.

Астрид вышла последней, уже когда я собрался уходить.

Она шла медленно, опираясь на палку, и остановилась рядом, глядя не на меня, а вниз, на фьорд.

Палка была ясеневая, с потемневшим набалдашником. Я поймал себя на том, что прикидываю, кто её делал и когда.

— Ты стоял у стены и считал, — сказала она.

Я не понял, вопрос это или нет, и на всякий случай ответил:

— Считал.

— Я видела. У тебя лицо меняется, когда ты считаешь. — Она наконец повернулась. — И что насчитал?

Врать ей не имело смысла. Люди, которых слушают в длинном доме, обычно слушают и сами.

— Что без моих дощечек он бы сегодня ничего не получил.

Астрид кивнула — так, будто я подтвердил давно известное.

— Верно, — сказала она. — И что ты собираешься с этим делать?

— Не знаю. Я не вижу, где мог поступить иначе.

— Нигде.

Она сказала это без всякого сочувствия. Как говорят «завтра будет дождь».

— Вот и запомни, — продолжила она. — Ты не мог поступить иначе. Это правда, и она тебя не оправдывает и не обвиняет, она просто есть. Люди, которые не могут этого вынести, начинают либо врать, либо ничего не делать вовсе. И то и другое плохо.

Она двинулась дальше. Потом остановилась.

— Мне восемьдесят один год, — сказала она. — Я в этом доме сижу тридцать четыре. Знаешь, чему я за тридцать четыре года научилась?

— Чему?

— Отличать человека, который хочет хорошего