Он наконец увидел полную картину.

– Большинство не знает, что между жизнью и смертью тонкая-претонкая линия. Между созиданием и разрушением. Одно из них легко контролировать, а другое… не особо. Хочешь угадать, что есть что?

Мужчина передо мной резко выдохнул, но я еще не закончила.

Мы дали ему шанс уйти, и теперь он должен был пожалеть о том, что не воспользовался им.

– Я хочу, чтобы ты подумал о следующем разе, когда соберешься угрожать тому, кто, по-твоему, слабее тебя. Тому, кто, по-твоему, не в состоянии постоять за себя и отомстить. Потому что они, может, и не смогут или не станут, зато кто-то другой сможет. Кто-то другой сделает это. Возможно, кому-то другому будет немного не по себе оттого, что ему приходится делать такое, чтобы защитить своих близких, но в конце дня он сможет спать спокойно, – тихо предупредила я его.

Ведь, как я сказала Шайло, необязательно быть большим и иметь острые зубы, чтобы наводить ужас.

Затем я сжала свою магию еще крепче и показала ее ему, лишь чуточку, чтобы хватило. Я подняла ее на поверхность.

Он увидел ее. Я позволила ему хорошенько рассмотреть ее – другую сторону дара моих родителей. Противоположную сторону жизни. Я показала ему смерть, которая бежала в моих жилах, стояла в моих глазах. Одни думали, что она холодная, но это не так: тянуть за нее было подобно раскрытию ада в моей груди, в моей душе. Я могла сокрушить жизнь, словно смять бумагу – вот что он увидел. За долю секунды вся краска спала с его лица, а в глазах появилось то, отчего я почувствовала бы себя ужасно, будь на его месте кто-нибудь другой.

Но меня достало его дерьмо, и я больше не хотела быть добренькой.

Иногда хороших мужчин неверно понимали, равно как и хороших женщин. Но он не был хорошим человеком. Он был ревнивым и мелочным, к тому же его нежелание заботиться о тех, кто слабее, шло вразрез с натурой оборотней.

Возможно, он находился под впечатлением, будто все еще был самой опасной рыбой в пруду, да только я являлась кубомедузой и здесь, и везде.

К тому же это не было соревнованием.

Я сделала еще один шаг в его сторону и произнесла еще более мягким голосом, хотя темная древняя магия, растекавшаяся по моим жилам, продолжала вспыхивать в моем теле:

– Я хочу быть уверена, что ты понимаешь, что это не угроза. Я всего лишь делюсь с тобой одним фактом, и ты можешь рассказать о нем кому угодно. – Мои ноздри раздулись, когда я подумала о своих друзьях в детском саду, об уязвленном выражении на лице Агнес, вспомнила, как Фиби не хотела, чтобы кто-то услышал, как она рассказывала мне о нем.

– Расскажи всем, кому нужно это услышать: смерть – это не один человек. Смерть не расхаживает в мантии и с косой. Иногда у нее длинные волосы, а иногда короткие. Иногда она настигает во время несчастного случая, а иногда – посреди ночи, когда ты спишь. – Я понизила голос и посмотрела ему прямо в глаза. – А иногда ей нравится носить сумочку на поясе.

Дом с трудом сглотнул.

С большим трудом.

Его лицо побледнело еще больше, когда его взгляд упал на мой пояс, где на талии висела новенькая серебристая сумка.

Он моргнул.

Я была словно в дурмане, когда смотрела, как он уходил из кухни без единого слова. Отчасти я понимала, что должна была рассказать Генри о том, что случилось. О том, что я признала.

Но прежде всего я должна была поговорить с другим человеком.

Каким бы разочарованием ни был Дом, он все равно оставался отцом Агнес, а она еще слишком юная, чтобы понимать, почему люди были такими, и, возможно, мне не стоило разбираться с ним у нее на глазах.

Обернувшись, я всмотрелась в ее лицо, которое уже стало мне знакомым. Она была все так же серьезна, как и всегда. Она не выглядела сердитой, но…

– Мини-волк, прости, что разговаривала с ним так при тебе, – сказала я ей, готовая извиниться еще раз, готовая придумать, как объяснить, что я подразумевала.

Но у меня на глазах ее брови сошлись у переносицы, и она знакомо пожала плечами. Затем она в третий раз за несколько минут потрясла меня. Девочка, которая пыталась укусить зеленую старуху, пожала плечами.

– Это не моя вина, что он злой. – Она даже моргнула, произнося это.

Мои брови взлетели на лоб, и я изумленно захлопала глазами, глядя на нее.

– Да, – согласилась я, – не твоя.

Краем глаза я заметила, как Данкан переводил взгляд с меня на девочку и обратно. Когда он посмотрел на меня так, мне пришлось сдержаться, чтобы не улыбнуться.

– Ты в порядке? – спросила я Агнес, вглядываясь в ее крошечные черты в поисках признаков травмы. Но… их там не было?

– Да, – она фыркнула так, словно я была тупицей, раз спрашивала такое, и как раз в этот момент в кухню вошли Генри и Франклин.

Какова была вероятность, что он не учуял присутствия Доминика в помещении?

– Доброе утро, Франклин. Доброе утро, Генри, – поздоровалась я, осматривая форму Генри. Он снова надел все черное: черные спецбрюки и черную футболку поло с короткими рукавами. Если бы мне выкручивали руки, я призналась бы, что этот его наряд был моим самым любимым из всех.

Не считая пижамных штанов без рубашки.

Генри резко остановился посреди кухни, на полпути от стола к плите. Его выражение лица было уже подозрительным.

– Что происходит? – протянул он вопрос, сощурившись. – Зачем тут был Дом?

Я была слишком занята придумыванием подходящего ответа, когда за меня ответила Агнес:

– Он разозлил Нину, и она чуть не надрала ему жопу.

Я поперхнулась чертовым воздухом.

Но прежде чем я смогла засмеяться – или сделать еще что-нибудь, – Генри сказал:

– Спасибо, Жучок. – Он помолчал. – Только говори лучше «зад», ладно?

– Ладно, – согласилась девочка жизнерадостным голосом.

Мне почти не хотелось смотреть в его сторону. Мне не нужен был хороший нюх, чтобы понять, что он злился. И все-таки я глянула на него. А я ведь как раз думала о том, чтобы рассказать ему обо всем, что случилось.

И судя по едва сдерживаемым эмоциям на его лице с острыми чертами – он