Я нашла свою палату в самом конце коридора, рядом с пожарной лестницей.

Шторы были задернуты, и я слышала речь на иностранном языке. Старшая медсестра не упоминала родственников. Хуже всего были родители маленьких пациентов: либо постоянно были рядом, либо проявляли некомпетентную небрежность.

— Это немецкий? — спросила я вслух.

— Ночная смена? — последовал ответ. — Идите, помогите.

Я принюхалась. Задернутые шторы редко были хорошим знаком. Пахло сладко…

— Здравствуйте? — спросила уходящая медсестра.

— Завязываю шнурок, извините! — соврала я и зашла внутрь.

Пациентом был мальчик лет двенадцати с аппаратом ИВЛ, подключённым к трахеостомической трубке в шее. Всё его тело было вялым, голова наклонена набок. Медсестра держала на кровати пластиковую ёмкость с водой и обмывала его. Она протянула мне сухое полотенце:

— Наденьте перчатки.

Я снова принюхалась:

— Клубника?

— «Эншур»10. Он получает 45 мл в час. Но я неправильно подключила его гастростомическую трубку и накрыла одеялом… — сказала она, и я увидела проблему. У этого ребёнка почему-то была трубка из желудка наружу, и она включила насос для кормления, когда трубка была отключена. Вместо того чтобы попасть внутрь, «Эншур» разлился по нему, розовый, как раскрашенные стены над кроватью. Но почему ребёнок ничего не сказал?

— Шон попал в автомобильную аварию четыре года назад. Сейчас у него квадриплегия на уровне С3.

— Ооо… — С3 означало высокий перелом шеи. — А сейчас?

— Восстанавливается после автономной дисрефлексии. Он в безопасности, мы просто наблюдаем за ним каждый день.

Я кивнула, чтобы избежать лишних вопросов. Она закончила отчёт, пока мы заканчивали обтирание. Все мониторы работали, все показатели были в норме. Я записывала данные в нужное время, и она, похоже, была уверена, что передаёт Шона компетентной медсестре — той, которая не убила пациента на последней активной смене.

На полке у окна были запасы продуктов для всей смены: чипсы Doritos, диетическая кола. Немецкий продолжал доноситься из небольшого CD-плеера, установленного с колонками у столика у изголовья кровати. Из-за этого все, что мы делали, звучало гораздо драматичнее, чем было на самом деле, словно я вот-вот собиралась работать медсестрой в космосе или в пещере, кишащей феями.

— А там? — я указала на второго пациента, в кроватке на другой стороне комнаты.

— Синдром Дауна и РСВ.

— Аааааа… — Что, чёрт возьми, такое РСВ? Какая-то детская болезнь. Я мысленно пролистала слайды лекций. «Респираторно-синцитиальный вирус», — облегчённо подсказало мне сознание. Я подошла и заглянула в кроватку. Младенец был окружён плюшевыми медведями, которые на самом деле выглядели жизнерадостно. У неё была назальная канюля, приклеенная к щекам, и дополнительная трубка, похожая на миниатюрный вентиляционный канал, направленная перед носом, откуда шипел воздух; она была приклеена к руке плюшевого медведя.

— Никаких капельниц? — спросила я, осмотревшись в поисках штативов для инфузий.

— Нет. Только кислород. Следите за насыщением кислородом: когда она слишком глубоко спит или отворачивается от потока, — медсестра покачала закреплённым на медведе каналом, — показатели падают.

О десатах11 (слэг мед персонала — десатурация) я знала.

— Поняла, хорошо. — Я оглядела палату. Пока не так плохо. Я почти чувствовала себя так же уверенно, как и говорила. — А что за немецкий?

Она пожала плечами:

— Думаю, это его дедушка, какой-то профессор философии. Ему нравится слушать его перед сном. И ещё… — и тут она указала на свою грудь, намекая, что речь идёт о моей, — он немного извращенец. Гормоны и всё такое. Его трахеостома без манжеты, так что он может шептать сквозь неё. Ему нравится, когда вы сильно наклоняетесь. Советую вам застегнуться повыше.

— Хех. Спасибо.

Она тепло улыбнулась мне, счастливая, что идёт домой:

— Хорошей смены.

Ну, надеяться не вредно.

9 классический американский наркослэнг, означающий тяжелую наркотическую зависимость

10 Это специализированная популярная жидкая питательная смесь для медицинских целей

11 Десатурация — слэнг медсестер

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Две педиатрические кровати располагались друг напротив друга, словно зеркальные створки раковины моллюска. Каждая была оборудована шторами для уединения, но я знала: если их задёрнуть, старшая медсестра начнёт нервничать.

Раковины, мониторы и стандартное оснащение размещались по периметру: мешки Амбу детского размера, отсасывающие и кислородные насосы (уже в работе — у младенца с назальной канюлей и у Шона с трахеостомой и аппаратом ИВЛ). Кровать справа, кроватка слева, а в дальнем углу каждой палаты — небольшая ванная для посетителей. У задней стены стояли два дивана на случай, если родители остаются на ночь; слава богу, оба были свободны.

Сначала я проверила младенца. Подгузник сухой, всё в порядке. У малышки были торчащие тёмные волосы, как у куклы-тролля, и она мирно спала. Я не собиралась это менять.

Я подошла к Шону и помахала ему:

— Я Эди, ваша медсестра на эту ночь.

Он издал тихий звук в ответ — я не расслышала из‑за усилившегося немецкого языка. Я наклонилась:

— Да, — донеслось отчётливее.

Под его скучающим взглядом я провела осмотр.

— Вам что-нибудь нужно? — спросила я в конце.

Он приподнял бровь:

— Минет?

— Неплохо придумано. Ты этим ртом целуешь маму?

— Мама умерла. В той же аварии.

— Эээ… Сочувствую.

Он закатил глаза:

— Конечно.

После этого поразительного перемирия я почувствовала себя глупо.

— Ну, я буду здесь, если что-то понадобится, — я отошла из поля его зрения и занялась заполнением карты.

Между раздвижными стеклянными дверями, ведущими в палаты, стоял стол с компьютером… и интернетом!

Я опустилась в кресло и проверила, видит ли меня старшая медсестра — если не высовываться слишком далеко, то нет. Ночь обещала быть прекрасной! Два пациента, которые, скорее всего, проспят всю ночь, и интернет-соединение. Насколько мне повезло? Очень, чёрт возьми, повезло — по крайней мере, пока кому-то не понадобится сменить подгузник.

Я начала щёлкать мышью, читая местные новости и наверстывая упущенное за время вынужденной изоляции. Уровень убийств не вырос, а если и участились случаи пропажи кошек, то это не заслужило освещения в прессе.

У меня выработался ритм: открыть страницу, прочесть абзац, бросить взгляд на оба монитора. Полчаса прошли незаметно, и немецкий дедушка Шона перестал кричать. Я выдохнула сквозь сжатые губы и открыла следующую страницу со сплетнями о знаменитостях.

Через две страницы, прочитав о всех, кто потенциально может забеременеть в следующем столетии, немецкий язык зазвучал снова.

— Шон, ложись спать, — пробормотала я, обернувшись. Пациенты с квадриплегией, как известно, не отличались умением нажимать кнопку воспроизведения. Я встала и вытянула шею в его сторону, ища какую-нибудь приспособление, которое он, возможно, использовал бы для помощи зубам. Громкость немецкого голоса увеличилась.

Я подошла. Шон крепко спал. Слышалось лишь тихое шипение аппарата искусственной вентиляции легких, подающего воздух через трахеостому. Я выключила CD-плеер — подальше