длинный, бритвенно-острый охотничий нож прямо между его ног. Лезвие уперлось в пах гнома. Она специально ждала пробуждения ублюдка и добивалась, чтобы этот мерзкий кусок дерьма осознал весь ужас происходящего, прочувствовал липкий страх, прежде чем она хладнокровно, без малейшего колебания, лишит его мужского достоинства.

Гном тонко, жалко заскулил, и в это мгновение… меня словно окатило ледяной водой.

Пелена жгучей ярости, застилавшая мне глаза с того самого момента, как я увидел, что эти мрази сделали с Флорой, внезапно спала, словно холодное очищающее плетение смыло с разума яд бесконтрольной агрессии.

Время для меня резко замедлилось, я огляделся, анализируя обстановку уже не как разъяренный мститель, а как Искатель, как лидер. На земле дрожали, вжимаясь в грязь, испуганные головорезы Консорциума, а над ними нависали крестоносцы, мои люди, но их лица… Искаженные неконтролируемой злобой, оскаленные, требующие крови, они не казались человеческими. Валинор жестокий мир, в котором сердца даже тех, кто искренне пытался следовать пути света, со временем черствели, привыкая к насилию.

Неужели мы зашли так далеко, пережили столько дерьма и в конце концов уподобимся этим животным, превратимся в безмозглых мясников, ослепленных жаждой расправы?

— Подожди, Белла, — мой голос прозвучал сухо и холодно.

Разъяренная девушка замерла за долю секунды до того, как совершить непоправимое, рука с ножом дёрнулась, лезвие слегка оцарапало кожу гнома, вызвав у того сдавленный писк. Белла медленно повернула ко мне лицо, ее зрачки сузились в едва заметные точки.

— Ты его защищаешь⁈ — воскликнула она с недоверием.

Я сделал глубокий вдох, заставляя себя расслабить плечи, и постарался заговорить как можно мягче, гася ее агрессию своим спокойствием.

— Он отказался сотрудничать? — спокойно спросил я. — У нас нет необходимости в пытках, Теневой Крестовый поход не прибегает к таким методам ради забавы. Нам нужна информация, а не куски его плоти.

Немного помедлив, Белла издала глухое рычание, убрала нож и пнула гнома тяжелым сапогом в грудь. Удар оказался такой силы, что грузного пленника отбросило назад метра на три, он с глухим влажным стуком врезался в других связанных бандитов, выбив из них стоны боли, и остался лежать, скуля и хватая ртом воздух.

Она сделала шаг ко мне, сжатые кулаки дрожали, а в уголках янтарных глаз блестели слезы бессильной боли и злости.

— Но Флора… — голос Беллы дрогнул, ломаясь от эмоций. — Артём, ты видел, что они с ней сделали⁈ А что бы они сделали с нами, если бы могли?

Я шагнул навстречу и крепко обхватил ее за подрагивающие плечи. Тепло моего тела и уверенность прикосновения заставили жену немного расслабиться.

— Знаю, милая, — прошептал я, глядя прямо в её полные боли глаза. — Поверь, я чувствовал то же, когда мы гнали этих свиней. Но ему нужна не расправа ножом в подвале. Он ответит после дознания и суда, по нашим законам, а не по велению нашей ярости.

Я отстранился от Беллы и обвел тяжелым взглядом своих разгневанных крестоносцев. Они смотрели на меня с мрачным ожиданием.

— Мы не такие, как они! — громко, чеканя каждое слово, произнес я. — Это не может стать нашей сутью! Богини уже вынесли им приговор через Систему, на них висит системная метка, и их ждет достаточное наказание, когда придет время. Наша цель — Божественное возмездие и справедливость, а не слепая садистская месть. Если мы опустимся до их уровня, проиграем эту войну в своих же головах.

Мрачные, налитые кровью глаза смотрели на меня в ответ. Я видел по лицам крестоносцев и едва заметным системным подсказкам, что сейчас им не до высоких моральных идеалов, люди жаждали выплеснуть свою ярость, сорваться в звериную злобу и разорвать связанных пленников голыми руками.

Я выдержал эти взгляды, не отводя глаз, и добавил более тихим ледяным голосом:

— Справедливость для Флоры, но по нашим правилам.

Белла судорожно выдохнула и медленно кивнула, принимая мою волю. Хвост её нервно дернулся, прежде чем она круто развернулась к скорчившимся на земле пленникам.

— Мой предводитель куда мудрее меня, — процедила она с пугающей плотоядной улыбкой, от которой даже мне стало не по себе. — Поэтому лучше сотрудничайте, и я лично прослежу, чтобы каждое ваше слово проверили, а каждую ложь занесли в приговор.

Она выдержала театральную паузу, наслаждаясь волной ужаса, исходящей от пленников, а затем властно махнула рукой крестоносцам.

— Взять их!

Я стоял, скрестив руки на груди, и смотрел, как пленников грубо поднимают с земли и утаскивают прочь для допроса. Тяжесть брони казалась невыносимой, а внутри разливалась странная смесь нервного облегчения и свинцовой усталости. Я удержал Беллу, удержал самого себя от того, чтобы сорваться в пропасть, не дав нам превратиться в тех чудовищ, с которыми мы сражались.

Быть лидером в этом мире значило не только вести людей в кровавую операцию, раздавая приказы и махая мечом, а ещё и вовремя натягивать поводок, когда пелена мести застилает глаза твоим близким. Я знал, что впереди нас ждет еще море крови и грязи, но сегодня мы сохранили нечто гораздо более важное, чем просто дисциплина и награды Системы. Мы сохранили свою человечность, а без нее победа не имеет никакого гребаного смысла.

Глава 6

Моё решение остановить самосуд некоторые пленники приняли за слабость. Они перепутали отказ от бессмысленного увечья с обещанием безнаказанности и ушли в глухой отказ, хотя Чувство правды уже подтверждало, что им известны имена заказчиков и цели следующих нападений.

Я не собирался отказываться от слов, сказанных Белле. Никакой боли ради удовольствия, никакой расправы в приступе ярости. Поэтому перед началом допросов мы созвали полевой трибунал: сверили досье Ирен, показания свидетелей и системные отметки, после чего отдельно вынесли решение по каждому, кто сознательно скрывал сведения о готовящихся убийствах.

Воздух в подвале пах сыростью, запекшейся кровью и потом. Я стоял в густой тени у каменной стены и наблюдал, как Лионелия с дознавателями приступает к работе. Моя жена-гоблинша использовала классовые навыки Ловца воров и точно знала, на какие нервные узлы надавить, чтобы сломить сопротивление, не калеча человека необратимо.

Правила я установил лично: прекращать воздействие сразу после согласия говорить, держать рядом Шип, проверять каждое признание Чувством правды и не позволять дознавателям вымещать на пленных собственную ярость. Это всё равно оставалось пыткой, как бы удобно я ни называл происходящее принудительным дознанием. Я понимал, какую границу переступаю, и не собирался прятать ответственность за спинами подчинённых.

Первые же крики заставили меня вспомнить собственные слова о человечности. Но за молчанием этих людей стояли ещё не найденные убийцы и жизни моей семьи. Я не испытывал удовлетворения — только ледяную пустоту и тяжесть решения, которое уже нельзя было