теперь я вижу, что были в моей жизни и счастливые, радостные дни. Правда, я был беден, работал с утра до вечера, жили мы с матерью в нужде, но все-таки жизнь принадлежала мне, у меня были свои надежды и мечты.

Отец мой умер, брат добился стипендии и уехал учиться, сестры вышли замуж и жили в провинции. Мать же не захотела разлучаться со мной. Мы сняли с ней две маленьких комнатки в полуподвале и провели там вдвоем несколько лет. Наверху, над нашими комнатами жила одна бедная женщина с единственной дочерью, болезненной девочкой-гимназисткой.

Ах, Лина, Лина! Я помню тебя еще с того далекого времени, в коротком выгоревшем платьице, в стоптанных башмаках. Ты была такая кроткая и пугливая! Когда я пытался тебя обнять, твои бледные губки начинали дрожать, глаза наливались слезами, ты готова была заплакать. Нет, ты не знаешь, какой нежностью, жалостью и раскаянием наполнялось в те мгновения мое сердце, но я никогда не осмеливался выдать своих чувств. А ты? Твои детские глаза ничего не видели, ничего не ведали. Ты думала только об уроках, о трудных задачах и длинных домашних упражнениях. И все-таки со временем молодая кровь заговорила в тебе, в глазах появился блеск, а в голосе зазвучала ласка… Помнишь ли тот жаркий июльский день? Я встретил тебя босую на лестнице: ты смутилась, испугалась и убежала наверх.

В тот день в первый раз я посмотрел на тебя глазами мужчины.

Так было, так началось. Но кому нужен был тот роковой день, который погубил нас обоих?

Мать Лины — старая больничная сиделка, перед Петровым днем взяла отпуск на два дня, чтобы приготовить дочь к празднику. Лина кончала гимназию, и нужно было сшить ей первое нарядное платье, в котором она должна была декламировать на торжестве, посвященном раздаче дипломов. Лина была радостна, увлечена и воодушевлена, как никогда. Рано утром, еще до рассвета, я слышал ее вдохновенный, восторженный голос: Лина репетировала свое выступление. Потом она уходила к подругам, возвращалась; приходили и уходили девушки. За это время я всего один раз увиделся с ней с глазу на глаз. Хотел притянуть ее к себе, но она вырвалась из моих рук и убежала, — она спешит, у нее дела… Не могу сказать, заподозрил ли я что-нибудь тогда, почуял ли что-то неладное. Может быть, но это было совсем смутно. Наступил праздник. День выдался чудесный: ночью прошел дождь, а утром прояснилось, солнце осветило город. Улицы заполнились веселыми людьми, спешившими на торжество. Повсюду видны были шумные группы юношей и девушек, которые нетерпеливо ожидали начала праздника. Направился туда и я, но, увы, мне не было весело. С самого утра в мое сердце закрались плохие предчувствия. Мне хотелось отбросить их, быть беззаботным, легкомысленным, но напрасно. Кроме того, меня мучила мысль о моем костюме — старом, поношенном. И странно, — мне кажется, что в это утро я впервые почувствовал свою бедность. Одиноко брел я по улице, как всегда сгорбившись, опустив голову и потупив глаза в землю, но чувствовал на себе презрительные взгляды прохожих — должно быть, у меня был очень жалкий и пришибленный вид. Время от времени я оглядывал толпу. Я искал Лину, но не хотел себе в этом признаться. И сердито кусая губы, повторял:

— Сегодня ты должен быть беззаботным и легкомысленным.

Перейдя площадь, я приблизился к театру. Вдруг сердце мое отчаянно забилось, ноги подкосились — я услышал позади себя знакомый голос. Обернувшись, я увидел группу девушек, которые, поравнявшись со мной, быстро прошли мимо. Среди них была и Лина, но она побежала вперед вместе со всеми, и я не успел даже поздороваться с ней. Я смотрел на девушек и видел среди них Лину в ее новом шелковом платье — всю в розовом, гибкую, стройную, подвижную — и казалось мне, что передо мной совсем незнакомая девушка. Как будто за одну ночь она выросла на несколько лет; под тонкой тканью трепетал ее молодой стан, плечи округлились, и даже походка стала самоуверенной, как у взрослой… Я смотрел на нее и недоумевал: неужели эта девушка плакала от умиления при каждом моем ласковом слове! Вот тогда-то и зародилось у меня подозрение: Лина заметила меня, когда проходила мимо, но сознательно отвела взгляд!

Публика заполнила зал. Начался концерт. Прошло несколько номеров, но я их почти не смотрел. Я ждал Лину, ждал, затаив дыхание, дрожа и дивясь самому себе: что это значит? что со мной случилось? Но вот на середину пустой сцены выбежала стройная девушка. Сердце мое сжалось и учащенно забилось — это была она. Мгновение она постояла в замешательстве, потом поклонилась и начала. Издалека через темный зал до меня доносился ее голос. Я слушал, изумленный, смотрел и не верил своим глазам. Неужели там — это розовое видение, облитое белым сиянием электричества, — была Лина! Все слушали ее с восхищением. Вокруг меня слышались восторженные возгласы.

— Ах, какая прелестная девушка… какой голос… какой талант…

Едва она закончила, в зале раздались бурные рукоплескания — все были очарованы ею. Лина смутилась и, грациозно поклонившись, убежала к подружкам, провожаемая несмолкаемым «бис». Прошло несколько минут, никто не выходил на сцену, а крики то утихали, то поднимались с удвоенной силой. Вдруг воцарилась тишина — на сцене опять была Лина, одетая деревенским парнем, с красным платком на шее, в небрежно сдвинутой набок высокой меховой шапке и с цветком за ухом. Теперь она рассказывала какую-то смешную историю на шопском[3] диалекте — легко, непринужденно. Она носилась по сцене, шутила, заразительно смеялась или декламировала с притворно-комической важностью. Публика не заметила, как окончилась довольно длинная пьеска. Новые возгласы восхищения и крики «бис, бис».

В этот день Лина властвовала над публикой. Только я стоял безмолвный и мрачный. Из головы не выходил случай на улице, мало того, теперь он приобретал для меня другой, более глубокий и трагический смысл. Там, на сцене, вместо застенчивой Лины в простеньком, поношенном гимназическом платье стояла совсем другая девушка — чужая и недоступная, и все-таки это была она. Я с болью чувствовал, что только сейчас, сейчас начинаю любить ее по-настоящему, когда, быть может, потерял ее навсегда. И эта мысль обжигала меня.

Я вышел из зала, побродил на свежем воздухе и вернулся обратно к театру. Торжество только что кончилось, и улицы заполнились людьми. Но Лину я не нашел. А так хотелось ее увидеть! Я терял рассудок, чувствовал, что перестаю владеть собой, и решил отправиться домой, чтобы подождать ее у подъезда.

Вскоре в конце улицы показалась группа девушек. Среди них