У пастуха была длинная, вырезанная из корня кизила палка с утолщенным шарообразным концом. Он вскинул ее себе на плечо и прикрикнул на буйвола. Карачакал покорно двинулся вперед. Сначала он не понял, что собираются с ним делать, куда хотят вести, но, дойдя до раскрытых ворот, повернул голову и остановился. Может быть, ему не хотелось отделяться от своих товарищей. В тот же миг у самых его глаз просвистела кизиловая палка и, если бы он не отклонил вовремя голову, ему пришлось бы испытать ее тяжесть. Послышался отрывистый окрик пастуха. И Карачакал пошел вперед.

На широкой площади пастуха ожидало целое стадо рогатого скота, принадлежащего селу. Карачакала подвели к нему. Он остановился в стороне и с любопытством поднял голову: никогда еще не приходилось ему видеть такого множества собратьев. Для чего их привели сюда? Куда хотят вести? Но раздался властный окрик человека, животные вздрогнули, подняли головы и покорно двинулись вперед, к полю.

Пошел с ними и Карачакал.

С этого дня жизнь его круто изменилась. Его ввели в стадо. Разумеется, он не подозревал этого. Целый день бродил он по полю, держась в стороне от других животных, недружелюбно поглядывая на них, и часто поворачивал голову в сторону села, где оставил своих прежних товарищей.

Целый день пастух ходил следом за ним. Карачакал знал, что если он повернет голову в направлении села, его встретит тяжелая дубина. Поэтому он держался кротко. Пастух стоял ему поперек дороги. Карачакал чувствовал, что ему предстоит тяжелая борьба с ним.

И она не замедлила начаться.

Вечером, когда стадо вернулось в село, Карачакал направился было к дому хаджи Зафира. Пастух погнал его в другую сторону. Прошли одну улицу, другую и остановились посреди широкой площади перед высоким белым домом — общиной. Позади него находилось невысокое строение с зияющим входом. Туда и направлял его человек. Карачакал переступил порог, но там было темно, холодно, и он остановился. Вдруг кто-то сильно толчком впихнул его в стойло. Карачакал подскочил, повернул голову — сзади него неподвижно стоял пастух, крепко сжав палку в руке.

В глазах Карачакала вспыхнули злые огоньки. Он наклонил голову, зафыркал и устремился вперед, готовый поднять человека на рога. Но он не увидел того, что произошло дальше: страшный удар по ноздрям оглушил его, и Карачакал чуть не повалился на колени. В следующий миг хлопнули тяжелые ворота, и палка пастуха засвистела во мраке. Посыпались частые тяжелые удары. Один, два… пять… десять… Испуганный Карачакал метался от стены к стене, наталкивался на ясли и двери. Пряча голову, он оставлял незащищенными ноги, а когда оборачивался — горели от боли его ноздри и рога. Наконец обессиленное животное опустилось на колени, из груди его вырвался глухой, отчаянный рев. Человек накинул веревку ему на рога, привязал ее к железному кольцу и открыл ворота. Стало чуть светлее. На пороге обрисовывалась безмолвная, зловещая тень пастуха. Карачакал поднялся и покорно опустил голову в ясли.

Так прошла его первая одинокая ночь. Он скоро забыл о ней, но страх перед пастухом Куно остался у него навсегда.

Теперь он пасся в поле в общем стаде. Медленно тянулись дни — один за другим. Прошла весна, пригрело июньское солнце, и над зелеными полями и нивами поползло желтое лето. За пятьдесят дней Карачакал вырос, прогрелся на солнце, в его жилах закипела горячая кровь. Он был гораздо крупнее и сильнее своих сверстников. Над шеей у него поднимался крутой загривок, поросший короткими волосами. Особенно украшали его острые рога, перед которыми преклонялись все окружающие. Он беспокойно обходил стадо, оглядывал своих собратьев, задирал их и выжидал, посмеет ли кто-нибудь дать ему отпор. А когда все вокруг надоедали ему — поднимал голову и отправлялся к реке.

Он останавливался там, входил в холодную воду, пил, оглядываясь по сторонам, отдыхал. Потом переходил на противоположный берег, гулял по нивам, бродил, где ему вздумается, а под вечер сам возвращался в стадо.

Однажды днем над безбрежным полем нависли тучи. Они спустились с далеких синих гор, распростерлись, придавили землю. Сначала появились отдельные облака с освещенными солнцем белыми гребнями, за ними поплыли мутные серо-синие тучи и, наконец, все словно слилось в черные колыхающиеся клубы, которые просвечивали сквозь пелену беловатой мглы, расстилавшуюся под ними.

Пастухи погнали скотину в сторону села. В поле остался только Куно, и его пестрое стадо стояло под потемневшим небом, словно врезанное в желтое поле.

В сотне шагов от остальных пасся Карачакал, как всегда — в одиночестве. Время от времени он замирал на месте, поднимал голову и тревожно поводил ушами. К чему он прислушивался? К притихшей ли земле, взбунтовавшемуся ли небу или к дрожи, охватившей его могучее тело?

Вот он опять остановился, поднял голову кверху и глотнул посвежевший воздух. Холодные струи вливались в его легкие, растягивали их и будто воспламеняли его кровь. Глаза горели, как угли, но ничего не видели. Он был подобен бунтовавшему небу — готов был греметь, рассыпать молнии… Задвигался, забил копытом, испустил два-три коротких зловещих звука, обнюхивая теплую землю, и снова поднял расширенные ноздри. На этот раз он услышал, увидел… Откуда-то издалека к нему неслись глухие, тяжелые удары копыт. Там, далеко за полем, со стороны соседнего села над самой землей летел черный шар. Он двигался прямо, не разбирая дороги, — через нивы, через поле. Стремительный бег нарастал с каждой минутой. Уже можно было различить буйволицу. Наклонив голову к земле, подгибая передние и задние ноги, она неслась бешеным галопом, и земля звенела под нею.

Карачакал встретил ее, ощетинившись. Он еще не знал — друг перед ним или враг. Но вот буйволица остановилась, и раздался ее нежный, горячий зов. Когда? Когда он слышал этот призыв? Когда-то в далеком прошлом? Когда-нибудь во сне?

Буйволица прошла мимо, коснувшись его ноздрями, обдав теплым дыханием, и снова раздался короткий, подавленный призыв. Карачакал задрожал, его глаза налились кровью. Как будто из раскаленных недр земли вылетел вихрь, поднял его, как пушинку, и, ослепленный, он бросился вперед…

По небу разнесся глухой раскатистый рокот, застучали крупные капли, полил дождь.

Прошло два года с тех пор. В тот бурный вечер Карачакал осознал свою силу. Он — единственный, непокорный и непобедимый. Он — и при нем стадо.

То, что запрещалось другим, ему позволялось. Даже пастух Куно стал другим — он был уже не враг, не господин, а товарищ и защитник. Он ухаживал за Карачакалом в холодные зимние дни: кормил, поил его. По утрам Куно расчесывал Карачакала круглым железным гребнем, ласкал его и говорил