честно предупредил, что в этом деле мне не помощник; люди, предупреждающие по-честному, обычно потом и поступают по правилам — то есть докладывают.

Я спустился к завтраку, отсидел две лекции и записал за преподавателем полторы страницы про архитектуру каналов, из которых полезной была одна фраза.

На третьей паре Тарасова не было.

Щеглов прошёл к своему месту в четвёртом ряду мимо меня и головы не повернул. Пятно на скуле я всё-таки успел разглядеть, и ставил ему это пятно не я. Вчерашнее ему уже объяснили — кто-то, кому за это тоже платят.

Я смотрел ему в затылок и думал, что этот мальчик — не враг. Мальчик — расходник. Настоящий разговор в субботу собирался вести кто-то другой, и этому другому было бы полезно знать, что приглашение доставлено.

К вечеру мне стало ясно, чего в моей схеме не хватает.

Всего. У меня не было ни одного человека.

Я умел брать склады, разваливать союзы и считать чужое расписание, и всё это делалось руками — чужими руками, десятками рук, которых у меня в этом мире не было ровным счётом. Был отец, которого нельзя втягивать. Был брат, который не смотрел мне в лицо с той самой ночи. Был Воронов, служивший государству. Был целитель, который один раз меня прикрыл и на этом закрыл свой долг.

Двести лет я не задумывался, откуда берутся люди. Они приходили сами, потому что я был Эссерисом.

Здесь я был белоголовым первокурсником, который сломал казённую плиту и кому-то мешает.

* * *

Воронов ждал меня на полигоне и не стал ничего доставать из-под лестницы.

— Сегодня без спарринга, — сказал он. — Садитесь.

Я сел на скамью. Он остался стоять, и по тому, как он стоял, я понял, что разговор будет коротким и не про меня.

— Вчера в хозяйственном дворе вы сломали кисть студенту второго курса Пахомову и приложили о котельную студента Щеглова. Пахомов в лазарете, кисть собрали, через неделю будет как новая. Заявления нет, свидетелей нет, у Юрия Карловича записано «бытовая травма». — Он смотрел мимо меня, на лампы. — Я это знаю не потому, что за вами хожу. Я это знаю, потому что мне положили на стол справку с формулировкой, которую в этом заведении пишут тогда, когда не хотят разбираться.

— Понимаю.

— Не понимаете. — Он наконец посмотрел на меня. — Мне всё равно, кто кому сломал руку в темноте, и я не воспитатель. Существенно другое: сегодня утром из канцелярии ректора запросили ваше личное дело. Целиком, включая протокол инициации и медицинскую часть.

— Кровины?

— Кровины не могут запросить в Академии ничего, они здесь не более чем поставщик. — Он сказал это без всякого нажима, и я отметил, что он даже не спросил, откуда я взял Кровиных. — Запрос пришёл сверху, через голову ректора, и подписан канцелярией Великой княжны.

Лампы гудели. Где-то за стеной работал насос.

— Что это значит?

— Это значит, что через некоторое время вас позовут, и вы пойдёте. — Воронов взял свой пиджак со скамьи. — А до тех пор, Григорий Андреевич, вы будете приходить сюда в шесть и делать то, что я говорю, потому что теперь у вас появилась причина не умереть на двадцать четвёртый день. До этого её у вас, честно говоря, не было.

Он ушёл первым.

Я досидел на скамье до половины восьмого и смотрел, как в углу полигона тень от лампы лежит неправильно и никуда не собирается ложиться правильно.

Восемнадцать дней.

Глава 6

Ольга Романова нашла меня в галерее второго этажа на третий день после хозяйственного двора.

Я стоял у окна и разбирал в голове схему поставок, когда рядом кто-то встал. Не прошёл мимо и не задержался на ходу — встал так, чтобы я успел заметить.

— Вы Жаров.

— Мы виделись.

— Виделись. — Она держала под мышкой папку и смотрела мне в переносицу, а не в глаза. — У меня к вам вопрос, и он не про вас. Про плиту.

— Слушаю.

— Когда я положила на неё руки, камень пошёл трещиной от ладоней к краю. Одной. — Она проговорила это как условие задачи. — У вас — тремя. Я две недели думаю, почему три, и у меня нет ответа, который бы меня устроил.

— А какой есть?

— Три плохих. Первый: вы сильнее меня втрое, и тогда мне надо пересматривать всё, что мне про меня говорили. Второй: плита была уже с изъяном, и тогда мой результат ничего не стоит. Третий… — Она чуть сдвинула папку. — Третий: вы давили не так, как давят все. Не сверху, а изнутри камня.

Я посмотрел на неё внимательнее.

Из всех, кто был в том зале, включая директора и людей в тёмно-синем, правильный ответ нашёлся у восемнадцатилетней девочки, которая после этого две недели ходила и проверяла себя, а не меня.

— Третий, — сказал я.

— Значит, всё-таки Физика. — Она кивнула сама себе. — Спасибо. Мне это было нужно не для вас.

— А для чего?

— Для того, чтобы понимать, где я. — Она переложила папку под другую руку. — Мне четырнадцать лет говорили, что я вырасту в Высшего. Это много. Настолько много, что вокруг перестают говорить о тебе и начинают говорить о том, кем ты станешь. А потом появляетесь вы, и плита ломается втрое сильнее, и все смотрят на вас.

— Вам от этого плохо?

— Мне от этого спокойнее, — сказала она. — Раньше я была чужой надеждой. Теперь я снова просто одарённая, у которой много работы. Это гораздо удобнее.

Она пошла дальше по галерее и на четвёртом шаге обернулась.

— В библиотеке на третьем ярусе есть тетради за старые годы, куда записывали инициации. Их не выдают, но и не прячут. Я про них узнала случайно и вам говорю случайно.

Я постоял у окна.

Мне никто и никогда ничего не давал просто так. Здесь за две недели это случилось дважды, и оба раза — от неё.

Вызов пришёл вечером сложенным вчетверо листком, который мне отдал дежурный по этажу. Ни печати, ни подписи.

«Завтра, семь утра. Пречистенка, дом четырнадцать, квартира три. Один, без формы. Воронов».

Бумагу выбирают, когда не хотят, чтобы вызов где-нибудь сохранился. Звонок остаётся в счетах, сообщение остаётся в самом аппарате, и оба лежат там ровно до тех пор, пока кто-нибудь не запросит выписку.

Я перечитал её дважды и обратил внимание на то, чего в ней не было. Ни «явиться», ни «прибыть», ни названия учреждения. Человек, который писал, не хотел, чтобы записка что-нибудь значила, попади она в чужие руки.