Одиннадцать

Эван вглядывался во мрак, отыскивая хоть какие-то признаки места назначения, но видел впереди только тьму и ничего более. Никаких знаков конца пути. Казалось, они шли уже несколько часов. А может быть, всего лишь час. Трудно было сказать. Ночь тянулась, земля под ногами становилась все тверже и грубее, а звезды словно совсем исчезли. Либо буря еще не закончилась, либо…

«Либо даже небеса отвернулись от нас».

Немного драматично, на вкус Эвана, хотя он все равно поймал себя на том, что именно так и думает. Эван прислушивался к остальным, бредущим позади, – безнадежное всхлипывание Элизы, ровное, сосредоточенное дыхание Конни, измученное пыхтение и сопение Джереми – и вдруг понял, что уже уверен в том, что они обречены на гибель. Возможно, это было худшее чувство, что он когда-либо испытывал. Гибельное. Особенно ужасно было то, что это ощущение опускалось на него так медленно, так мягко, что он невольно начал с ним смиряться.

«Разрушение».

– Как ты там, Эван?

Он поднял голову. Даже не осознавал, что уставился под ноги, заблудившись во тьме и снаружи, и внутри себя. Голос Конни мгновенно вернул его к реальности.

– Я в порядке, – солгал Эван, поглядывая на двойника своего отца, шедшего неподалеку с фонарем, покачивавшимся в его руке. – А ты?

– Тихо, – бросил двойник отца через плечо.

Эван мельком увидел лицо двойника, профиль которого освещался тусклым светом фонаря, и с ужасом увидел постепенно менявшийся ландшафт его лица. Веки обвисли, как у бассет-хаунда. Брыли тряслись. Сама кожа покрылась волдырями и рубцами. Эван не был уверен, где именно двойник получил эти травмы, но подумал, что это, наверное, дело рук Конни. Выглядело убедительно.

Этого почти хватило, чтобы вызвать улыбку на лице Эвана.

По пути они миновали несколько меток, которые двойники, похоже, использовали как ориентиры. В какой-то момент Эван решил, что они добрались до места назначения, когда заметил впереди, в темноте среди деревьев, строение. Лачугу. Или что-то среднее между лачугой и большим сараем. Примитивное строение с заколоченными окнами и просевшей крышей. Почти рухнувшей. Оно было не освещено и, судя по виду, совершенно необитаемо. Однако они все же прошли мимо. Через минуту-другую хижина исчезла позади, проглоченная темнотой.

Потом они прошли мимо расколотого пополам засохшего дерева. Вскоре после появилось несколько воткнутых в землю палок, которые, казалось, образовывали что-то вроде изогнутой стрелки. Следуя какое-то время по ее траектории, они оказались под белой драпировкой, повешенной высоко на дереве. Ткань как будто обозначала очередную смену направления. Эван делал мысленные пометки о том, мимо чего они проходили и в какую сторону шли, на случай, если позже понадобится вспомнить.

«На случай, если нам удастся сбежать из этого кошмара».

– Майлз? – позвала Элиза. – Майлз, детка?

Двойники неодобрительно захмыкали. Наступила тишина. Затем из самого конца вереницы Майлз ответил взрывом неконтролируемых рыданий.

– Ой, сопли в кулак собери! – рявкнула на него Элиза. – Не могу поверить, что вышла замуж за такую мелкую сучку.

Слова Элизы настолько застали Эвана врасплох, что он вздрогнул. Слегка спотыкаясь, оглянулся на нее и увидел, что у невестки тоже отвисла челюсть.

– Это была не я! – воскликнула она. – Это не я, детка! Я этого не говорила!

– Но ты же об этом думала, да? – спросил двойник Джереми. Не нарушая темпа группы, он двинулся к Элизе, и на его губах расплылась лукавая ухмылка. – Не могу поверить, что вышла замуж за какую-то мелкую сучку.

И снова голос Элизы раздался из уст двойника – из уст их дяди. Элиза лишилась дара речи.

– Продолжайте идти! – приказал двойник Дженис.

Эван развернулся обратно к тропинке. Браслет на лодыжке начал жалить, кожа горела и саднила. Голова кружилась. Собственные мысли разбегались, рассыпались, на них трудно было сосредоточиться.

В тот момент, как Эван увидел своих родителей связанными и с кляпами во ртах в подвале, ему стало ясно, что эти твари, эти существа, были чем-то совершенно противоестественным. Он смотрел на двойника впереди – его фонарь покачивался, отбрасывая длинную, дикую тень на тех, кто шел следом. Существо нацепило обличие отца, словно жуткий костюм. Даже лицо начало сползать резиновой маской. В голове Эвана вспыхнул вопрос – настойчивый, такой невозможно было удержать в себе:

– Кто вы?

Двойник отца мельком взглянул в его сторону, затем отвернулся. Ответа не последовало. Эван не был уверен, что его вообще услышали.

Лысая голова блестела в свете фонаря, двойник принялся чесать макушку. Беспокойный зуд. Эван слышал, как ногти скребли покрытую щетиной голову.

– То, чем мы являемся, не имеет названия, – безразлично ответил двойник.

Он зачесался еще отчаяннее и яростнее. Эван не мог сказать точно, но в тусклом свете ему показалось, что кожа на голове ездила под кончиками пальцев, скользя взад и вперед по черепу двойника.

Шкряб, шкряб, шкряб.

Сердце Эвана екнуло, когда двойник вцепился в себя – сгреб в кулаке кусок кожи на голове. Затем крепко сжал упругую плоть и потянул. Казалось, что лысая голова целиком оторвалась от плеч. Игра света. Оттянулась только кожа. Словно узкий вязаный ворот вокруг шеи, она поднималась над ушами, пока окровавленная и мокрая маска не соскользнула целиком, показав более узкую, но такую же лысую голову под ней. Бледную. Худую. Двойник отбросил прежнее лицо в сторону. Плоть с отвратительным звуком шлепнулась на землю. Проходя мимо, Эван посмотрел на сброшенную «голову» – плоскую, сдувшуюся, и все же с узнаваемыми формами губ отца, его носа, бровей. Глаза были пустыми дырами, их края кровоточили в местах отрыва.

Остальные, наверное, тоже смотрели на эту кожу – Эван слышал за спиной попытки не закричать при виде нее.

Он изо всех сил старался не пялиться, а вереница все шла дальше. На существе по-прежнему была одежда отца, и в целом оно казалось своим сложением похожим на отца, но торчавшая из воротника рубашки голова и отдаленно не походила на Дейла Колдуэлла. Это было нечто совершенно иное. Нечто, чего Эван не мог как следует разглядеть в тусклом свете фонаря.

То ли просто из-за принятия своей судьбы, то ли из-за новой волны потрясения, вызванного трансформацией существа, но Эван поймал себя на том, что с каждой минутой чувствует все большую и большую отстраненность. Оцепенение. Ощущение того, что он вне собственного тела.

Как можно надеяться выжить, столкнувшись с невозможным? С тем, чего не должно существовать? Прежние правила, как их понимал Эван, были нарушены, развеяны по ветру, словно трепещущие страницы списанного сочинения. Фальшивого. Недостоверного.

Остальные, наверное, чувствовали себя точно так же сбитыми с толку, поскольку