Художник совсем не умеет изображать руки – во всяком случае, надеюсь, что это так, или же одна рука у нее больше другой и сплюснутая, как блин.

– А в остальном, не считая рук, какая она? По-твоему, она может тебе понравиться?

– Если испанский художник изобразил ее в выгодном ракурсе, то должен сказать, что она совершенная уродина. Смуглая; брови, сросшиеся в одну; усы – да, настоящие усы! Отец всегда говорил мне, что жена нужна для дела, а не для удовольствий, но моя мать, по крайней мере, выглядела хотя бы сравнительно пристойно. Не могу отделаться от мысли, что другие мужчины будут смеяться надо мной, если мне придется ложиться в постель с такой кошкой в сапогах. Даже если она будет рожать мне сыновей одного за другим, в этом тоже будет что-то стыдное – доказательство того, что я совал в нее свой член.

– Какой ты грубый мальчик, – говорит Анжелика, качая головой. На это он отвечает оглушительным пуком. – О боже, что это?..

– Ты сама напросилась, я все оттягивал, – хихикает он. Смех у него звонкий, легкомысленный.

– У тебя такой милый оттопыренный задик, – грустным голосом говорит Анжелика. Она замечает, что одна из ее мушек слетела на подушку, облизывает ее и приклеивает обратно на щеку.

– На самом деле я не так уж и груб, знаешь ли. Я хотел бы жениться по любви.

– О, но тогда тебе придется быть верным мужем. Ужасная скука, не правда ли? Мне это совсем не нравится.

– Ну, ты сама недолго ждала, чтобы начать изменять. Как поживает твой второй муж?

– Клод? Откуда мне знать? С тех пор, как я вышла за него замуж, он почти все время путешествует. Эта постель такая холодная, что я имею полное право искать способы согреться! Хотя об этом, конечно, никому ни словечка, иначе он меня наверняка убьет – он у меня гордый, знаешь ли. И к тому же, – добавляет Анжелика, хотя и не должна этого делать, но, видимо, она надеется услышать от Бриу что-нибудь романтическое, такое, что будет согревать ее после, – что ты знаешь о любви? Кажется, я слышала от тебя, что это всего лишь выдумка поэтов.

Эти слова засели у нее в голове, потому что показались ей довольно жестокими.

– А может, я и сделаюсь поэтом, – замечает Бриу, легко отвлекаясь на привлекательные образы собственного будущего.

– Ты скорее муза, – заявляет Анжелика, а затем, в неуклюжей попытке выразить нежные чувства, легонько нажимает пальцем на его милый носик-пуговку. Но он уворачивается. Порой она обращается с ним как с комнатной собачонкой!

– Может, я хотел бы хоть раз поухаживать сам, а не чтобы за мной ухаживали, – говорит он. – Ты говоришь, я привлекательный мужчина. Так отчего бы мне не завоевать настоящую красавицу? Боевой трофей? Я уверен, что мог бы очаровать, например, Шарлотту-Розу, на которую все пускали слюни на охоте.

– Шарлотту-Розу? – переспрашивает Анжелика, внезапно чувствуя, как глупа она со своей ревностью. Кто угодно, но совершенная, как цветок, Рози, которую она сама же привела в салон и, можно сказать, взяла под свое крыло! Хотя, конечно, эта девушка ровесница Бриу – так почему бы ему не хотеть этого? Анжелика совсем не умеет скрывать свои эмоции: она надувает губы, будто маленькая девочка, которой не дали конфетку. – О, но ведь твой отец этого не допустит: у нее нет нужных связей. К тому же она крестная дочь моей подруги, и мне было бы неприятно кувыркаться с тобой в постели у нее за спиной. – Она тянется к его члену, уже снова эрегированному, толстому, вихляющемуся, как собачий хвост: она надеется, что это ее успокоит, как успокаивает крепкое пожатие руки. – Надеюсь, когда ты женишься, то не потеряешь охоту навещать меня после обеда?

Ее голос звучит немного заискивающе.

– Перед тобой трудно устоять.

– Это мило, – говорит она, все еще несколько обескураженная. – Ты милый.

– В самом деле? – спрашивает он, запуская все пальцы в ее густой золотистый кустик, в точности как она любит, и она начинает задыхаться. Видя, что у нее появился шанс удержать его в постели подольше, она начинает ерзать, вновь растворяясь в наслаждении, доводя себя до грани la petite mort[4].

– Умоляй, – приказывает он.

– Что, прости?

– Умоляй.

Это что-то новенькое. Анжелика от природы довольно послушна – сначала делает, потом думает – и честно пытается выполнить это распоряжение.

– Пожалуйста, пожалуйста, о боже, я хочу твой член, пожалуйста, пожалуйста, – бормочет она, а затем, видя, как его лицо, жесткое от похоти, застывает в злобной ухмылке, говорит уже громче, входя в роль: – Сжалься, прошу тебя, мне нужен твой член!

– Ах ты бешеная старая сучка, – роняет он. – Любишь погрязнее, а? Вот возьму и расскажу ему, как ты тут течешь. Расскажу твоему мужу, как кончал тебе на титьки и втирал, как совал тебе в задницу и чувствовал, что тычусь членом в твое дерьмо. Ты мерзкая грязная шлюха. Ты ведь хочешь, чтобы я тебя обесчестил, правда?

– Пожалуйста, – хнычет она.

– Скажи это! Умоляй!

– О боже, обесчести меня! Обесчести меня! Обесчести меня!

Но, хоть он и входит в нее, хоть она уже на грани оргазма, перейти эту грань она никак не может. Возможно, потому, что ловит на себе взгляд мадам Мяу: та проснулась и вылизывает лапы, как бы давая понять, что нисколько не впечатлена.

Тем временем в двенадцати милях к западу от Парижа, в Версале, Шарлотта-Роза думает о Бриу в совершенно ином ключе. Она – фрейлина жены дофина, Марии Анны Кристины Виктории Баварской, известной как Великая Дофина, которая в этот момент занята примеркой платья для предстоящего бала. Портниха вносит легкие поправки, держа булавки во рту.

– Розовый бархат с золотым кружевом или лазурный с серебряным? – спрашивает дофина, которую при дворе считают довольно жалкой особой: она ужасно некрасива и постоянно кашляет, отчего сам дофин явно скрежещет зубами. – О, как же все это утомительно. У меня уже голова болит от этих примерок. От попыток оценить, какое впечатление я произведу на чудовищно поверхностных людей, которых не интересует ничего, кроме внешности.

– Розовое – оно подчеркнет цвет вашего лица, – советует Шарлотта-Роза, ощущая в себе жадность к чужому добру: она ведь знает, насколько лучше сама бы выглядела в этом платье! Как жаль, что на дофине вся эта красота пропадает даром! – А лиф лучше украсить жемчугом, – мудро добавляет она. У нее верный глаз. Она бы и сама не прочь пойти на бал, но ее мать говорит, что в этом месяце они не смогут позволить себе новое платье, а надевать одно и то же два раза подряд совершенно недопустимо: Людовик XIV очень настаивает на том, чтобы его дворяне поддерживали французскую индустрию предметов