нас обделяете, Перро, – замечает Мари. – Вы же один из «бессмертных» – членов Французской академии, автор «Критики оперы», где доказываете художественное превосходство нашей эпохи, – а приносите нам ветхие сказки, слышанные от бабушек и нянек? Мы-то ждем ответ на «Сказку сказок» великого Базиле и «Приятные ночи» Страпаролы, ждем того, кто сделает для Франции то же, что они сделали для итальянской народной сказки. Я бы с большей охотой послушала ваше собственное произведение.

Шарлю не слишком приятна такая отповедь: он внутренне съеживается, видя, чем обернулась его напускная скромность. В конце концов, он не единственный, кто принял в наследство эти повествования с их глубокой древней мудростью, и немало потрудился над тем, чтобы придать им современность и свежесть. Неужели Мари не понравилось остроумное стихотворное поучение – его собственная стилистическая находка?

Зато мадам д’Онуа улыбается, и довольно благосклонно. Шарль напоминает себе, что в салоне следует быть готовым к резкости и напору подобного рода и ничего дурного в этом нет. В отличие от самих дам, ему, мужчине, можно не бояться, что его примут за крестьянку.

– Туше! – мужественно отвечает он. – Хорошо же, я принимаю ваш вызов!

Перро получает еще несколько комплиментов, и группа начинает расходиться. Салонные гости есть салонные гости – кто-то задерживается, чтобы выпить на дорожку бокал вина, а другие уже зовут кучеров, обнимаются, обмениваются благодарностями, обсуждают, кому дольше ехать до дома, и торопливо выходят на морозную улицу Сен-Бенуа, освещенную новомодными фонарями – каждый окутан облачком тумана. Вечер и в этот раз удался на славу.

Но погодите – постойте здесь, в тени лестницы, и вы увидите двух последних уходящих в коридоре и их коротенький любовный танец. Анриетта, уже в своем красном плаще, говорит принцессе де Конти, что домой с ней не поедет – она приняла приглашение ехать в карете Перро и Телесиллы, которая ждет ее у входа, – но принцесса прижимает Анриетту к стене и целует. Ее язык проскальзывает в рот Анриетты мягко, сладостно, словно угорь. Анриетта слабо отталкивает ее – с тоской, с пронзительным вскриком: «Нет, так нельзя!» – и нужно отдать должное принцессе: это не столько отказ, сколько мольба.

Кто-то еще наблюдает за ними из тени, уже жадно предвкушая, как будет рассказывать эту историю: этот кто-то знает человека, который хорошо за нее заплатит.

Скажите же мне, дорогой читатель, кто этот серый волк?

Сказка о прекрасном принце

Следующая встреча в салоне назначена через месяц. В день перед его началом Анжелика Тике лежит в постели с Шарлем Бриу.

За окном лютая зима.

Я забыла сказать вам об этом раньше, а может, и намеренно утаила эту информацию – ведь не сопереживать же этим дамам и маркизам, этому привилегированному меньшинству, когда на улице, на холоде, полно бедняков, на месте которых наверняка были бы и мы с вами? Жизнь становится всё хуже. Людовик вел дорогостоящие войны, налоги непомерно выросли, урожай был плох несколько лет подряд из-за ужасной погоды. А теперь вот еще и холод! Даже аристократы чувствуют его в своих продуваемых ветром особняках: некоторые смазывают кожу жиром для защиты. В подвалах вино замерзает в бутылках.

А за стенами особняков мерзнут в норках кролики. Беззаботная болтовня застревает у девушек в горле. Снег валит так густо, что между хлопьями почти не видно просветов. Озера похожи на стеклянные гробы. Вся Франция превратилась в заброшенный дворец, сверкающий люстрами и хрустальными лестницами, с садами, уставленными мраморными статуями овец и коров.

Бедняки едят кошек или пьют кровь, собранную на скотобойне. Готовят суп из топора. Детей их обнищавшие родители бросают в лесу, а утром находят мертвыми, и малиновки укрывают листьями их тела.

Или же они просто умирают от голода, и мачехи едят их легкие и печень, сваренные с солью.

Я хочу сказать, что на дворе холодно. Хочу донести до вас людские страдания.

Так что же, ненавидеть ли нам Анжелику, ее розовые, пухлые руки и ноги, сплетающиеся с руками и ногами Бриу на шелковых простынях, за тяжелыми покровами балдахина? В комнате у нее пылает камин; на столе, на серебряном подносе стоит чайник и тарелка с печеньем мадлен, еще теплым, только что из печи; ее изнеженная белая кошка, мадам Мяу, накормленная голубиным мясом и сливками, спит, свернувшись калачиком на подушке; словом, полный комфорт. Так почему же я все-таки питаю к ней теплые чувства?

В это время среди состоятельных людей модно встречаться в Париже инкогнито: женщины часто надевают на лицо черную бархатную маску, называемую по-французски loup (что означает «волк»; так ее прозвали, потому что такие маски пугают детей), – ее придерживают зубами за маленькую пуговичку. Мужчины прикрывают нижнюю часть лица воротом роскошного плаща. И в этот раз Бриу вот так, инкогнито, явился в дом Анжелики.

Теперь его подбородок, гладко выбритый, блестит от слизи. Дыхание все еще немного учащенное. Большие груди Анжелики с очень крупными розовыми сосками нависают над ее милым животиком. Они только что разыграли заново ту вариацию «Красной Шапочки», где внучка замечает: «Бабушка, какой у тебя большой член!» – и он ее вылизывает.

– Мне пора, – говорит Бриу, не вылезая из-под толстого одеяла. Нелегко заставить себя выйти прямо в снежные вихри, даже в роскошном плаще.

– Не уходи, – говорит Анжелика, в два приема запихивая в рот печенье. Зубы у нее хрупкие, поэтому она старается жевать поменьше, но секс пробуждает в ней чувство голода. Или нет, секс всегда заставляет ее нервничать после: как будто, как только чары похоти будут разрушены, любовник увидит ее истинный облик – розового поросеночка. Еще с тех пор, когда она была маленькой девочкой и мать успокаивала ее конфетами, она всегда тянется к сладкому для утешения.

– Пора, – говорит Бриу.

– Как только ты выйдешь из дома, все бедняки потянутся за тобой, черные от голода. Сегодня утром у меня замерзли духи на туалетном столике! Можешь в это поверить? Мы хотя бы увидимся еще – сегодня, в салоне Мари д’Онуа?

– Не исключено. Сначала я должен заглянуть к отцу. Мне вчера прислали портрет, – добавляет он, бросая взгляд в зеркало, где они предстают привлекательной парой: ее полные губы, измятые поцелуями, взъерошенные волосы, его мускулистые руки… Когда-то Анжелика носила прозвище Шедевр, – правда, это было уже несколько сезонов назад. Когда Бриу смотрит на нее вблизи, морщины заметнее.

– Чей портрет? – спрашивает Анжелика. – Хотя я не уверена, что хочу это слышать: если это твоя будущая жена, то сойду с ума от ревности при одной мысли об этом.

– Боюсь, что так. Дочь какого-то испанского финансиста. Очевидно, мой отец не смог устоять перед ее отцом и огромным приданым.