у тебя есть, долго она не продержится. Ты думаешь, что сжатые зубы и ровный взгляд — броня. Но любая броня ломается и я хочу понять, что у тебя под ней.

Каин выпрямляется, отходит на полшага, но не сводит с меня глаз.

— Так что решай, эрида. Ты хочешь, чтобы я увидел только эту маску? Или отдашь то, что мне нужно, прежде чем я сорву её с тебя?

— Забавно. Ты говоришь о маске, но сам в ней живёшь. Разница в том, что мою снять нельзя. Она не надета — она моя кожа. Хочешь сорвать её? Придётся содрать вместе с мясом. И, принц, — я делаю акцент на последнем слове, — тебе вряд ли понравится то, что останется. Я не боюсь тебя. Не боюсь боли. Даже если мне придётся глотать кровь, даже если придётся отдать всё, что у меня есть, ты не увидишь моей слабости. И я клянусь, принц Безжалостный, — говорю чуть тише, голос почти срывается, — если ты когда-нибудь дождёшься моей слезы, запомни: она станет твоим проклятием. Не исцелением, не чудом, а началом того, что разрушит тебя изнутри.

Каин слушает, не перебивая. Его взгляд становится ещё темнее, и в нём на миг мелькает что-то, похожее на азарт. Он чуть наклоняет голову, будто оценивает каждое слово.

— Тогда, эрида, мне тем более интересно дождаться этого момента.

Он поворачивается к алхимику:

— Не вздумай убить её, Мар. Она должна остаться целой, как можно дольше.

— Услышал, Ваше Высочество, — Рогнар кивает коротко, но по тому, как он крепче сжимает руки, ясно, приказ ему неприятен.

Каин ещё несколько секунд стоит напротив, как будто проверяет, не дрогну ли я сейчас, когда жар в теле стал почти невыносимым. Потом наконец поворачивается и идёт к двери.

— Начинаем по новой, — алхимик подходит ближе, игла блестит в его пальцах. Я вдыхаю, чувствуя, как жар от первого укола ещё не ушёл, а он уже собирается пустить по венам вторую волну.

Пока можно терпеть — буду терпеть. Пусть запишет это тоже в свою коллекцию.

Глава 8

Сперва я слышу смех. Резкий, человеческий — будто кто-то за стеной празднует мою пленённость. Ощущаю радость и впервые я ловлю эту эмоцию так ясно. Обычно она ускользает, теряется на фоне тревоги, ожидания опасности. Но сейчас… сейчас она будто бы расползается по воздуху, тяжёлая, сытая, и, что удивительно, мне безумно хочется попробовать её на вкус, узнать, почему она такая сильная, почему от неё пульсирует воздух у двери. Пробую вдохнуть глубже, будто от этого радость станет ближе, но все что остаётся — пустой, сдавленный отклик внутри. Ничего не дотягивается до голода. Радость не для меня. Ни сегодня, ни завтра.

Прошло три дня. По ощущениям — месяц. Рогнар не терял времени, появлялся по нескольку раз в день, с набором своих инструментов. Я уже перестала считать, сколько раз он заставлял меня открывать рот, вдыхать едкий дым, заглатывать горькие настои, терпеть уколы под кожу. Каждый раз он наблюдал за мной с почти маниакальной жадностью. Иногда вместе с ним приходил Каин. Он стоял в дверях, не приближаясь, только смотрел, словно хотел лично убедиться: я всё ещё здесь, всё ещё не сломалась. Его взгляд не был ни холодным, ни жестоким, а скорее настороженно-выжидательным, как у человека, который следит за ходом опыта, а не за страданиями живого существа. Принц ничего не говорил Рогнару, а только коротко кивал, одобрял или давал понять, что время вышло, и алхимик должен уходить. Иногда задерживался у порога, разглядывал меня. Я ловила его взгляд и удерживала, не опуская глаз, не позволяя себе даже моргнуть раньше него. В эти мгновения мне казалось, что именно этот немой поединок и есть настоящее испытание: не боль, не яды, а эта тишина между нами.

Они уходили, и комната снова сужалась до уровня кресла. Боль утихала до ноющей тяжести. Всё, что у меня осталось, — сухие губы и слова принца в голове: «Не вздумай убить её, Мар. Она должна остаться целой, как можно дольше».

Сквозь щелку в окне сочится призрачный лунный свет. Я сжимаю ладонь, снова ощущая лёгкий, треск инея под кожей — остаток сил, которых хватит ещё на несколько дней. Может, меньше, если снова попробуют пытать. Потом холод начнёт сковывать тело, дыхание станет короче, иней пойдёт к глазам, тогда зрение потускнеет. И всё, что останется, — ждать, пока не замёрзну.

Голоса за стеной обрываются, и сразу становится ясно, что кто-то идёт ко мне. Тяжёлые шаги быстро отделяются от остальных: уверенные, мерные, слишком выверенные для обычного стражника. Не суета охраны, не нервный Рогнар. Так двигается только он.

Дверь открывается. Принц входит один, несёт в руках простую жестяную кружку, внутри что-то плескается. Он подходит ближе, останавливается в паре шагов от меня, свет от лампы пробегает по его чёрной броне, отражается в глазах, делая их ещё темнее.

— Знаю, что вы не едите обычную пишу, но вам же нужна вода?

Вода… тело отзывается сразу: холод становится чуть ярче, а сухость во рту напоминает — питьё нужно даже мне.

Я поднимаю голову, скалюсь — больше по привычке, чем от настоящей злости.

— Ты решил сыграть в милосердие или это новая форма допроса? Будешь выливать воду на пол, чтобы проверить, как быстро я сломаюсь?

Он смотрит не отрываясь. Ждёт реакции? Ждёт, что я сломаюсь прямо сейчас? Смешно. Пусть сам попробует прожить три дня на сухом воздухе, под ядами Рогнара, с этой тянущейся болью в животе от крюков.

— Нет, — отвечает спокойно, — я не играю в милосердие. Просто не хочу, чтобы ты умерла раньше времени. Мне не нужны мёртвые пленники.

Каин протягивает кружку, осторожно, будто даёт яд, а не воду. Я смотрю на его руку, на блеск воды в железе. Он терпеливо ждёт, держит кружку перед моим лицом, словно моя потребность в воде ещё один пункт в длинном списке его дел.

Я пытаюсь рассчитать, чего он ждёт. Если выпью — это победа для него? Если откажусь — проигрыш для меня? Жажда разрывает горло, но я жду, сколько могу. Он не торопится. Капля воды дрожит на краю кружки.

— Считай, что я принимаю твой подарок, — выдыхаю спокойно, хотя голос всё равно срывается на хрип.

Тянусь к воде, но оковы не дают приблизиться. Он вздыхает — то ли устало,