сзади, и как её дыхание обжигает моё горло, но я не опускаю её, даже когда она задыхается, когда я делаю несколько шагов с террасы.

Только когда мои ботинки касаются травы, я наконец отпускаю её.

Её босые ноги легко ступают на землю, и её руки ещё мгновение остаются сцепленными у меня на шее, прежде чем она опускает их на мои плечи.

Сквозь смех моих детей я слышу, как она тихо говорит “Спасибо”, постукивая пальцами по моей груди.

Я опускаю глаза, когда вижу, как ее ногти цепляются за фартук, на котором написано: "Этот парень сам натирает себе мясо".

На ее губах появляется застенчивая улыбка. Ее мягкие, черт возьми, губы.

И мне приходится отстраниться. Потому что этот фартук кажется мне слишком подходящим в данный момент, и я, без сомнения, сделаю это позже.

Глава 7

Скайлар

Вернувшись в бунгало, я нахожу на YouTube видео о том, как застилать постель.

К чёрту Уэстона Белмонта с его толстыми ляжками и самодовольной ухмылкой за то, что он намекнул, что я не смогу сделать это сама.

Я взрослая женщина. Я вполне способна застилать постель. Просто мне никогда не приходилось этого делать, а время не ждёт.

Я решаю, что научиться делать то, чего я никогда раньше не делала, — это часть моего нового начала.

Как сказала бы моя мама с самодовольной улыбкой на лице: «Живи как другая половина».

Оказывается, застелить постель — это просто. Я быстро справляюсь с этим, и, по правде говоря, как только я смотрю на простыни, становится понятно, что нужно делать.

Это настолько просто, что я отвлекаюсь, пока выполняю задачу.

Я ловлю себя на мысли о сегодняшнем ужине. О том, как я наблюдаю за детьми Уэста и за тем, как они с ним общаются. О том, как уютно сидеть на улице под фонарями, развешанными над крыльцом. Стол, за которым мы собрались, напомнил мне классический обеденный стол с красным виниловым покрытием и металлической окантовкой по краям. В местах, где к нему крепились шурупы, виднелись небольшие следы ржавчины.

За столом было шесть стульев, и ни один из них не подходил к остальным. То же самое можно сказать о тарелках, чашках и столовых приборах. И хотя, насколько хватало глаз, не было ни фарфора, ни хрусталя, меня никогда не приглашали за более очаровательный стол.

Не думаю, что я когда-либо проводила время с такими спокойными и игривыми детьми, как Эмми и Оливер. И не думаю, что я когда-либо видела более деятельного отца, чем тот, за которым я наблюдала, сидя там и глядя на Уэста.

Ближе к ночи я погрузилась в свои мысли. Я ничего не могла с собой поделать. Наблюдать за ними вместе было всё равно что смотреть на что-то, что не предназначено для меня. Это казалось чем-то чуждым, вдохновляющим и особенным.

Встреча с ними была для меня ударом под дых, которого я не ожидала. Я и не подозревала, что упускаю семейную жизнь, пока не увидела, как она разворачивается прямо у меня на глазах.

Был смех и добродушные поддразнивания, ни единого упоминания о бизнесе, деньгах или предстоящих событиях. Они не сплетничали о людях, которых здесь не было. Они просто... говорили о том, как прошел их день.

Уэст не критиковал их за то, как они сидели или держали столовые приборы — или их отсутствие. Он не стал делать из мухи слона из-за кетчупа на лице Эмми и не сказал ничего, что могло бы смутить её из-за разбитого бокала перед ужином.

Кто бы мог подумать, что разбитый фужер для шампанского может так подействовать на меня?

Это пробудило в памяти похожее воспоминание. Вот только оно совсем не похоже на то, что было раньше.

В моём воспоминании я была вынуждена собирать с пола осколки такого же разбитого стекла голыми руками. Я извинялась и старалась не испачкать мрамор кровью — тем самым ещё больше всё испортив, — пока отец кричал на меня, что я должна быть менее неуклюжей, если хочу когда-нибудь появиться на людях.

Когда он так злился, его лицо становилось красным, как помидор, а челюсти тряслись. Я чувствовала, как слюна вылетает у него изо рта и попадает мне на лицо. В течение многих лет после этой единственной ошибки моя мама отпускала небрежные шуточки о том, что я могла так грациозно танцевать на сцене, но у меня дома были проблемы с пальцами-бабочками.

Они никогда не прикасались ко мне в своей миссии вылепить из меня идеальную куклу.

Но они всё равно причинили мне боль.

Моё сердце упало, когда Эмми споткнулась, и звук разбивающегося стекла резко вернул меня в моё собственное тяжёлое детство.

Не знаю, чего я ожидала, но это были не спокойные, добрые слова Уэста и не полное отсутствие гнева в его ответе.

В первую очередь он беспокоился о своей дочери.

Во вторую — обо мне.

Важность стеклянной посуды даже не повлияла на его реакцию. Я приготовилась к крикам. Я была готова к ругани, чтобы Эмми не пострадала. Я была готова к громкому лаю, осуждению, скрытым оскорблениям, которые в детстве были незаметными, но стали более очевидными, когда я повзрослела.

Но ничего этого не произошло.

На самом деле, все закончилось смехом, когда Уэст вынес меня во двор и вел себя так, словно только что спас меня из горящего здания.

Он никогда не узнает, но в тот момент он исцелил меня.

Совсем чуть-чуть.

Стук в дверь отвлекает меня от моих грустных воспоминаний, и я бросаю подушку в чехле для шахматной доски на кровать.

Я на мгновение замираю, не зная, насколько безопасно открывать дверь ночью в незнакомом городе. Если мне повезёт, за дверью окажется пума.

Кто бы это ни был, он снова стучит, поэтому я осторожно пробираюсь по деревянному полу и отодвигаю занавеску в цветочек, чтобы выглянуть наружу.