и беспомощным. Перебираю пальцами ткань больничной пижамы под столом, чтобы как-то занять руки.

– Я думаю, все дело в том, что в вашем мозге нарушена нейронная связь. Исправив это, мы сможем вернуть вам зрение. Эта операция проходит достаточно легко. – Мое дыхание учащается, я чувствую каплю холодного пота, стекающую по моему лбу. Джонас растягивает слова, лениво и безучастно. – Мы возьмем острый предмет с зауженным концом. Знаете, он чем-то напоминает нож для колки льда. И приставим его к кости вашей глазной впадины. Чтобы ввести инструмент, потребуется один точный удар молотком. Острие войдет в ваш мозг, достигнет лобной доли, и я проверну его один раз. Вот и все. Как я и сказал, операция простая.

Во рту появляется много слюны. Мое горло сжимается, я чувствую, что меня вот-вот стошнит. Представляю, как острый нож для колки льда входит в мой череп. В голове крутятся десятки вопросов.

– Вы сказали про эксперимент. – Я сглатываю и впиваюсь в бедра мокрыми от пота руками, пытаюсь подавить тошноту. – Это может не сработать?

– Скажем так… – Он ухмыляется. Этот ублюдок смеется надо мной. – Шансы пятьдесят на пятьдесят.

– Что будет, если у вас не выйдет? – Раздражает, что приходится вытягивать из него все клещами. Но это доставляет ему извращенное удовольствие – вызывать в людях самые разные эмоции: от страха и отвращения до фанатичной, слепой любви.

Если бы я не знал его полтора года, то уже бежал бы прочь из этого места. Но я успел изучить его за это время – доктор Джонас гений. А даже если бы он не был таким, мне плевать. Мне некому помочь, кроме него.

– Если у меня не получится, вы умрете, – сухая констатация факта.

На меня словно выливают ведро ледяной воды, становится трудно дышать. Я знаю, я думал об этом много раз, но слышать это от другого человека иначе. Как будто все мои размышления превращаются разом в неопровержимый факт – другого выхода нет.

– Я могу отказаться? – уточняю на всякий случай. Ищу пути к отступлению, если вдруг струшу в самый последний момент.

– Конечно, – отвечает Джонас. От напускного великодушия в его тоне воротит. – Я ни к чему вас не принуждаю. Вы вольны уехать отсюда, когда пожелаете. Но подумайте, Уильям, – говорит он, – чем вы рискуете? Потерять жизнь, которая давно не имеет для вас никакой ценности? Вы ведь заперты в этой комнате по собственной воле. Внутри своей головы. Вам нравится это?

Я понимаю, к чему он клонит. Лучше умереть, чем жить так. Для человека, который должен помогать другим, он очень жестокий и прямолинейный. Но какой бы отвратительной ни была его последняя фраза, я знаю, что он говорит правду.

– Ваша мать страдает, пока страдаете вы. Позвольте ей почувствовать облегчение.

Он забивает последний гвоздь в крышку моего гроба. Джонас говорит так, будто уже хоронит меня. Как будто я соглашаюсь на добровольную эвтаназию, но он знает, на что давить. Знает – мама единственное, что у меня есть. Я не хочу, чтобы ей было плохо.

– Когда вы хотите провести операцию? – мой голос глухой и тихий. Я уже все решил для себя.

– Через две недели, – говорит Джонас. – Если вы согласны, мы проведем необходимые исследования и прооперируем вас через четырнадцать дней.

Я киваю. Уверен, что он внимательно наблюдает за мной.

Джонас молча поднимается со стула, и я слышу скрип открывающейся двери.

– Да, Уильям, – произносит он, – еще кое-что. Думаю, будет лучше, если вы не станете волновать Викторию. Это ни к чему. Вы уже давно совершеннолетний и сами можете принимать решения, которые касаются вашего здоровья. Жду вас завтра у себя в кабинете.

– Хорошо, – соглашаюсь я.

Джонас закрывает дверь, а я остаюсь один.

Знаю, почему он оговорился по поводу матери. В прошлый раз она сорвала его грандиозный план по превращению меня в овощ. Только Виктория Мария Кросби может устроить громкий скандал в письме. Я очень боялся, что мама примчится сюда из Лондона, нарушив этим условия своего домашнего ареста. Это никому бы не помогло.

Но теперь уже все решено. Либо я снова буду видеть, либо меня не станет.

До моей операции четырнадцать дней.

– И что же? Ты согласился? – Мия ходит вокруг меня и причитает. Уже жалею, что рассказал ей про операцию, но она примчалась сразу после того, как ушел Джонас, а мне необходимо было с кем-то поделиться.

– У меня был выбор? – пытаюсь звучать безучастно. Так, если бы мне было глубоко плевать на происходящее. Но кончики моих пальцев ледяные, и волоски на руках стоят дыбом.

Я боюсь.

– Выбор есть всегда, Уильям, – отвечает Мия. – Но я не буду тебя отговаривать, если ты уже все решил.

– Спасибо, – я вру, потому что на самом деле всей душой желаю лишь одного: чтобы кто-то сказал мне, что я совершаю ошибку, чтобы пообещал, что все пройдет.

Мне не хватает мамы.

– Давай пройдемся, сейчас отличная погода. – Она пытается поднять мне настроение своей суетой, но это не работает. Я слишком погружен в свои мысли.

– Не хочу.

– Ради всего святого, – сокрушается Мия. – До твоей операции две недели, ты собираешься провести их здесь?

– Именно это я и планировал, – киваю и ухмыляюсь. Знаю, что вывожу ее из себя своей упертостью.

– Ты невыносимый мальчишка, – она фыркает и продолжает отчитывать меня. Я лишь улыбаюсь, мне будет ее не хватать, когда… когда все это закончится. Так или иначе. – Позовешь меня, когда понадоблюсь, – говорит Мия и закрывает за собой дверь.

Рядом с моей кроватью есть небольшой звонок. Кнопка, на которую я могу нажать, и здесь появится кто-то из персонала. Я пользовался ей всего пару раз за все полтора года, когда череп разрывался так, что я уже не мог выносить этого.

Головными болями я никогда прежде не страдал, они начались только летом пятьдесят девятого. Такие резкие и сильные, что перед глазами плыли белые круги. Эти ощущения можно сравнить с ездой на машине с заляпанным лобовым стеклом.

Я жмурился, часто моргал, выпивал очередные таблетки, которые тайком стащил из маминой комнаты, и все приходило в норму.

Я окончил Итон и приехал на летние каникулы тогда. Впереди меня ждали три месяца скучных приемов, визитов и встреч с друзьями отца, а после отъезд в Оксфорд.

В Уоррингтон я возвращался без особой охоты уже давно.

Маленький городишко, три замызганных паба. Развлечения, которые могут привести в восторг разве что детей. Я с удовольствием остался бы в Лондоне, но дома меня ждала мама,