Я поднимаюсь и иду к шкафу.

Не знаю, какая сейчас погода, но мне нужно проветриться. Кажется, прошла целая вечность с тех пор, как я в последний раз был на улице.

Мне приятно думать, что я знаю, как выгляжу. В шкафу лежат мои старые вещи – приталенное пальто, брюки, рубашки, ботинки. Все черного цвета. Будто ничего не изменилось.

Я застегиваю последнюю пуговицу и беру в руки трость. В этот момент в комнате появляется Мия.

– О, собрался куда-то? – она пытается изобразить незаинтересованный тон, но я слышу в ее голосе волну облегчения.

– Прогуляюсь, – обычно я язвлю или ехидничаю, но сегодня у меня нет на это сил. Я просто хочу уйти, мне здесь душно.

– Там поднялся ветер. Давай-ка утеплим тебя немного, – Мия натягивает на мою голову шапку и кутает в шарф.

Она связала их сама, подарила на мой девятнадцатый день рождения. Первой мыслью было огрызнуться. Наверняка выгляжу в них как полный придурок. Но потом она рассказала мне о своем сыне и о том, как вязала ему такие же комплекты каждую зиму.

Я согласился, и теперь всякий раз перед выходом на улицу она надевает на меня эти шапку и шарф. Даже не представляю, какого они цвета. Благо там хотя бы нет помпона, я определил это на ощупь.

– Ну вот, теперь ты готов для долгих прогулок, – Мия поправляет лацканы моего пальто, говорит это весело, скорее всего, улыбается.

– Спасибо.

Прогулка не приносит ожидаемого облегчения. Все с точностью до наоборот.

Я слоняюсь по дорожкам внутреннего двора, петляю между деревьев – уже достаточно хорошо изучил этот парк. А еще здесь почти не бывает пациентов в такое время, и это несомненный плюс.

В первые месяцы в Уоррингтоне я даже и не думал о том, чтобы выйти за пределы поместья. Я не знал, как справляться со своей слепотой. Мне было стыдно появляться с тростью в городе. Я боялся насмешек, тогда чужое мнение еще было важным для меня.

Мы отдавали огромные суммы только за то, чтобы какой-нибудь врач-недоучка из захудалой больницы появился на нашем пороге и смог сказать хоть что-то.

С тех пор как весть об аресте отца разнеслась по всей Великобритании и за ее пределами, а дело так и не двигалось с мертвой точки, уважаемые врачи у нас не показывались. Видимо, не хотели осуждения. Опасались испортить свою репутацию.

Я все еще мог слышать гневные выкрики и ругань у ворот дома. Каждый проходивший мимо считал своим долгом высказать собственное мнение. Люди, потерявшие близких и работу, не слишком понимающие.

Моя болезнь держалась в секрете: мама боялась, что мне могут навредить или покалечить, узнав о моей беспомощности, ведь со временем ненависть к нашей семье только возросла.

А я думаю, что всем было на меня плевать.

На улице ветрено, и я не слышу голосов. Наверное, все сейчас внутри. Смотрят какой-нибудь фильм или потягивают вино в баре. Я бы тоже очень хотел, но не могу заставить себя показаться на людях, тем более сейчас.

Мысли в голове превращаются в кашу. Я будто все больше соглашаюсь с тем, что скоро умру, внутренне смиряюсь с этим. Я даже не рассматриваю тот вариант, что смогу видеть вновь, я никогда не отличался особым везением. Я пожил всего ничего и успел сделать так мало. Думаю, никто и не вспомнит о том, что я вообще существовал, кроме моих родителей.

Интересно, как это обычно бывает?

Мне будет больно или я даже не пойму, что умер? Увижу ли я свет или своего дедушку? Станет ли мне хорошо и спокойно или я навечно останусь слепым за все свои грехи?

Серьезно, это будет самая невероятная ирония, если я не смогу видеть и после смерти. Умереть, чтобы найти избавление, и провести тысячи лет во тьме. Это было бы забавно, вот только мне не смешно.

– Ох, что… – я резко во что-то врезаюсь, едва успеваю опереться на трость, чтобы не упасть, и слышу чей-то голос.

Женский.

Я не встречал ее здесь раньше, я бы запомнил. Теперь у меня отличная память на голоса, я могу отличать людей только по тембру. В прошлом я не обращал на это внимания, не запоминал. Мне это было не нужно, ведь я мог разглядеть лицо своего собеседника.

Если честно, я и не пробовал проворачивать это с кем-то из прошлой жизни. Я ни с кем не общаюсь.

– Смотреть надо, куда идете. – Меня раздражает, что зрячие люди не пользуются глазами по прямому назначению. Хотя… возможно, я зря нагрубил и она тоже слепая?

– Вам бы тоже не мешало иногда смотреть под ноги.

Нет, не зря. Самая настоящая хамка.

– Посмотрел бы, если б мог, – если честно, мне уже наскучило с ней препираться. Хочу убраться отсюда как можно скорее.

– Простите, я не знала… – ее голос тихий и виноватый.

Ну вот, снова начинается. Сжимаю трость, чтобы не сорваться, стараюсь держать себя в руках.

– В следующий раз будьте внимательнее.

Она дышит очень громко, как будто пробежала гребаный кросс. Может быть, в ней центнер?

Усмехаюсь и обхожу ее стороной, расчищаю себе дорогу тростью.

Что за неуклюжая идиотка.

День второй

Мия приходит за мной без четверти восемь, чтобы отвести на сеанс.

В коридорах больницы и на улице я вполне пристойно ориентируюсь сам, но кабинет Джонаса находится в каком-то богом забытом крыле лечебницы. Не думаю, что смог бы запомнить дорогу даже будучи зрячим.

Я все еще не понимаю практической ценности в гипнозе, которым он мучает меня несколько дней в неделю.

Он просит меня рассказывать истории из моей жизни. Вспоминать моменты, которые не представляют из себя ничего важного. О которых я давно уже успел забыть.

Обычно они длятся час или полтора. Кому интересно слушать чужие рассказы о школьных годах, детстве? Это невыносимо скучно. Должно быть, у Джонаса слишком много свободного времени.

Иногда я помню все, что происходило на сеансе, четко, до последней секунды. А порой воспоминания обрывочные. Они ускользают, едва я пытаюсь ухватиться хоть за одно из них.

Джонас говорит, что так нужно. Скоро все эти моменты, разрозненные фрагменты, обломки сложатся в одну большую картину, в которой я должен черт знает что разглядеть.

Ладно. Если так подумать, я даже жду этих сеансов. Да, воспоминания не всегда приятные, но я так ярко вижу их в своем воображении, будто снова нахожусь там, в том самом дне.

Под закрытыми веками всплывают красочные картинки моего обучения в Итоне или