Почему-то Дольн решил сказать это мне, как только мы вышли на Марееву перспективу — самую шумную улицу в Трабастане, где несколько месяцев назад запустили конку. До этого мы шагали по тихому кварталу в полном молчании.

— Не за что, — отозвалась я.

— Нет, правда. Моё поведение было недопустимо.

Я не удержалась и фыркнула. Дольн и не догадывался, сколько я в своей жизни повидала примеров преотвратнейшего поведения, которое было в порядке вещей у тех, кто это поведение демонстрировал. А тут… ну, просто нервы шалят, бывает.

— Я очень виноват перед Тарветой, но она вроде бы меня простила.

— Виноваты в том, что сказали о благодарности? Якобы это единственное, что есть в её жизни?

— Именно. Я не знаю, как именно ей помог Сатар, но полагаю, что её здорово прижало в прошлом. И я не имел никакого права это ворошить. Поймите правильно: меня бесит, что мы все должны Сатару. Вы ведь тоже, не так ли?

— Ну… — Я замолчала. Слово «должны» мне не понравилось: в конце концов, пусть Сатар не стал на меня заявлять и дал мне работу, но работала я хорошо.

— Это его метод, — сказал Дольн. — Я давно понял. Не знаю, зачем ему это надо, и когда он спросит за свою, с позволения сказать, доброту. Но спросит точно.

Я сердито тряхнула головой, отчего волосы, собранные на затылке и перевязанные, как всегда, несколькими лоскутками по всей длине, качнулись вправо-влево.

— Я ему ничего не должна!

Мой коллега только усмехнулся. Немножко с грустью, отчего весь мой запал спорить прошёл.

— А что ему должны вы? Если, конечно, мне можно знать… — Я невовремя сообразила, что вопрос не очень тактичный.

— Почему бы нет… — Дольн вздохнул. — Он практически спас меня, когда я проигрался в пух и прах. Дело было серьёзное, речь шла о моей жизни. Однако он оплатил мой долг с условием, что я стану работать на него. И я работаю. Сейчас мне выплачивается минимальная сумма ежемесячно, плюс еда и крыша над головой… Когда я отработаю то, что я ему должен, смогу нормально зарабатывать. Это случится не очень скоро, но у меня получается… скажем так, обеспечивать себе дополнительный доход. Я действительно благодарен Сатару, однако меня не оставляет чувство, что я крепко сижу на крючке. И не только я: нас здесь трое. Я чувствую, что эти благодеяния не просто так, что за ними что-то стоит. У вас такого нет?

Я растерянно помотала головой. У меня и в мыслях не было каких-то там крючков.

— К тому же безденежье — оно выматывает, — добавил Дольн. — Я мечтаю скопить много денег для одного дела, а в итоге перебиваюсь разовыми заработками, накопить почти ничего не удаётся. Поэтому один вид Яры приводит меня в крайне раздражённое состояние. Ей-то всё преподносится, как варенье на блюдечке! Отец балует её с самого детства. Эта дурочка за свою жизнь разве что горсть монеток заработала, но папаша на неё молится и всё позволяет. Мне же он сказал, что я должен сам заботиться о своём капитале, потому что я, дескать, мужчина и всё такое… Нет, не думайте, я ничего не имею против. Но всё же, если бы он мне помог хотя бы раз… Я знаю, как сделать так, чтобы деньги работали, но для этого они должны у меня быть хоть в каком-то количестве. Он сам начинал своё дело, имея на руках наследство от деда, от своего отца то есть. Небольшое, но всё же.

— Да, ужасно несправедливая ситуация, — согласилась я. — А чем он занимается?

— Он судостроитель, — буркнул Дольн, перекладывая папку из одной руки в другую. Кажется, парень с ней вообще никогда не расставался. — У него своя небольшая верфь на берегу Бай-ес и офис в Трабастане.

— Правда? — обрадовалась я. — Как интересно! Всегда мечтала отправиться в путешествие…

Я осеклась, вспомнив вонючий трюм «Грома», падение в воду и ужас от невозможности сделать вдох… Нет, но бывает же по-другому. Люди уходят в плавание, видят новые земли, набираются впечатлений на всю жизнь вперёд. И возвращаются счастливыми и изменившимися. Я хотела именно этого, а не бултыхания в холодной речке!

— В самом деле? — оживился Дольн. — Я тоже давно хочу совершить одну небольшую поездку… а может, и большую… в общем, отлично понимаю вас!

— Но вы, наверное, уже не раз её совершали. А я вообще никогда в море не выходила… — Я завистливо вздохнула.

— Так и я не выходил. Я немного помогал отцу на производстве, но на этом моё знакомство с морем и заканчивается.

Мне нравилось, что Дольн разговорился по дороге. Наша беседа складывалась очень легко, и мы как-то сами не заметили, в какой момент перешли на «ты». Я тогда ещё не понимала, что в те драгоценные моменты нас соединило, вернее, объединило нечто невидимое. И имя этому невидимому было «море». Нас связала стихия, которая жила в наших сердцах, и с которой ни я, ни Дольн никогда прежде не соприкасались по-настоящему.

После Мареевой перспективы мы оказались в «жёлтом» районе. К счастью, в лучшей его части: в новом квартале с довольно широкими улицами, множеством скверов и двумя парками. Возле одного из парков и находился дом семьи Дольна.

Настроение моего спутника заметно испортилось.

— Пойдём лучше сразу в её павильон, — решил он. — Если Яры там не будет, то уже вернёмся сюда. Но скорее всего она там. Она почти постоянно там.

— А павильон где-то в другом месте находится?

— В парке. — Дольн сделался ещё мрачнее. — Папаша подарил любимой доченьке, когда фотографический портрет её авторства попал на городскую выставку. Его повесили в самом тёмном углу дальнего зала, но это до сих пор считается главным Яриным достижением.

Сквозь ширму привычной насмешливости просвечивало презрение, едва ли не злоба. Это немножко резануло мне слух, но Дольн тогда уже начинал мне нравиться, и я списала странности его интонации на собственное воображение.

«Павильон» представлял собой берёзовый сруб с большими полукруглыми окнами, одно из которых было распахнуто настежь. Скорее всего, Ярвея находилась внутри. Или у неё было нечего красть.

Я залюбовалась строением: пёстрое и воздушное на вид, оно приковывало к себе взгляд и заставляло мечтать о чём-то похожем.

Дольн сунул голову в открытое окно и дёрнул в сторону тюлевую занавеску.

— Эй, сестрица! Откроешь? Поговорить надо.

— И тебе здравствуй, — услышала я изнутри голос, при звуках которого в воображении возникало что-то кружевное и серебристое. — Сейчас открою, подожди, пожалуйста.

Мы подошли к двери, и вскоре та распахнулась, явив нашим взорам