защищать тебя своими плечами

от таких же, как я, крохотных бед.

Прости меня.

Прости меня.

В истории моя роль очень маленькая.

Я постоянно об этом думаю.

Что никто не хотел быть частью истории.

И я всегда думаю, как я должен

с этим быть.

Когда рука полна звёзд,

кто-то бросает их, словно кости.

Каждая звёздочка — это один человек,

которого вижу или читаю,

и я мучительно думаю, чем обернётся это движение.

Мы части истории.

Мы части истории.

Так просто сложилось.

Мы части истории.

Это надо понять прямо сейчас,

но с этим мало что можно сделать.

Прости меня.

Прости меня.

глава 2. 2023

Однажды мы будем такие —

«люди с побережья Балтийского моря»,

одного европейского моря.

Мы будем курить международные сижки

на берегу в Юрмале,

которую любим как кинозвезду ещё с СССР.

Я буду рассказывать, что мы будто из фильма

какого-то Бергмана,

и вытаскивать из своего не слишком русского рта

вместе со звуками

твои длинные стопроцентно русские волосы,

и они будут сплетаться в тонкую красную линию,

проходить под нашими кадыками,

как у всех теперь русских, даже у тех, кто не слишком.

Я буду шутить про то, как однажды я продал

поношенные турецкие трусы извращенцу с «Авито».

Ты — цокать, великомудро говорить про генетику,

тыкая в телефон из Китая.

И мы будем смотреть на эту вечную серую воду,

вспоминать немецкие, русские и прочие

подорванные войной корабли

в её толще,

которой так повезло —

не иметь никакого происхождения,

записывать в пращуры Большой взрыв и Вселенную

и всякие звёзды,

целоваться

и ласкать тонкую красную линию

на наших телах,

которая не пропадает и пачкает,

даже когда мы молчим

на русском.

А сейчас

я говорю, что на днях я уеду,

а ты говоришь, что я вкусно пахну.

Мы стоим на перекрёстке Москвы очень долго,

и какой-то мужик на нас столько же пялится

от непривычки к нежности,

но молчит —

по привычке терпеть и притворяться бетоном.

И я чувствую себя большим тёплым деревом,

прогретым солнцем,

которое обнимают дети и шепчут всякие тайны.

Я вспоминаю, что существуют деревья,

способные унять боль,

осуществить желание,

восстановить запас жизненных сил,

и я не думаю,

что что-то из этого с нами сейчас происходит.

Мы просто не знаем, куда нам идти,

все трое,

и вместе с травой у пыльной дороги

становимся старше.

БРОНЯ

Когда я вернулся из лагеря беженцев,

куда меня по ошибке отправила миграционная служба,

и я еле смог вырвать свой паспорт

у печального турка,

ласково меня записавшего

в беженцы из резидентов,

к чеченским, ливийским, сомалийским парням,

потому что никто не готов тут услышать что-то другое, —

моей первой покупкой в Германии стала

джинсовая рубашка

из провинциального секонда.

На спине и на вороте там следы

от сала и пота:

кожа высокого широкого немца

забилась за ворот

и точно мне впору.

Я надел её на голое тело,

не сказал danke schön — сказал «сенкью»,

не ответил на tschüss — сказал bye,

и я сразу влюбился в неё,

в эту шкуру.

Спасибо тебе, высокий широкий немец,

как я,

за твою кожу.

Теперь у меня есть броня,

чтоб быть кем-то другим,

а не немцем.

***

Так, из России я уехал, из лагеря выбрался, давлю улыбку, а мои антидепрессанты подходят к концу. Как достать без рецепта в Турции/Германии или по российскому? Или дайте, пожалуйста, контакты френдли-психиатра в Германии. Можно зум, можно рецепт почтой.

В моей немецкой квартире на русском — только паспорт. Читаю антивоенные пьесы «Любимовки». Олжас Жанайдаров, как всегда, грандиозен. Да все, в общем-то, грандиозны.

МЫ СОСТОИМ ИЗ РОССИИ

Я вспоминаю,

что ты пахнешь мятой,

когда я тебя типа в шутку целую

в этом баре на Чистых,

и все черти делают вид,

что они не здесь.

Это моё любимое место

для первых свиданий —

меня привёл сюда первый московский парень,

который теперь где-то в Сибири

не по прописке

и не по повестке.

Мы спускались ночью к реке,

смотрели на Кремль и так же, вот так целовались

летом

и считали, что это протест,

потому что мы состоим из России

куда больше и твёрже.

Я больше тебя не целую.

Я просто хочу

приехать в Россию,

в родную Самару, Москву,

и мы бы ходили туда и сюда

от друга к подруге

и парню в смешном капюшоне с усами,

праздновали смерть этого самого,

кто нас разлучил,

засыпали под утро в какой-то постели —

постель пахнет «Ленором», мятой и чипсами,

и чтобы вся моя сила,

которая есть,

которой на двух мужиков, если честно

(времена такие, что всех хватает на двух),

шла на этот наш простой тупой быт

с чипсами и «Ленором».

Я обнимал бы тебя утром,

ты говорил бы мне: «Отъебись, я воняю с похмелья»,

и я бы думал про мяту.

Ветер эмиграции сделал мне причёску принцессы Дианы. Да и взгляд почти такой же. Самое время обратиться к принцу Гарри. Гарик, ты заебал, бросай эту воблу, мы всем миром её ненавидим. Поехали на шашлыки. Видосы посмотрим, музыку послушаем. Сколько у тебя игр на планшете? У меня больше. Одна называется «Госуслуги». Она будущее предсказывает. Там надо смотреть, пиздец тебе или нет. В общем, остросюжетно. Но шашлыки, конечно, прикольнее. Ты щас ляля опять начнёшь, что на бенз дорого до Москвы. А я не в Москве, я под боком. Но всё равно хуй с тобой, дрочилой.

0

Выселили из квартирки и принудительно переселили в контейнер с чеченцем и палестинцами. Знай место.

ТРОИЦА

Раньше я легко вмещал

судьбы сотен людей.

Я брал интервью снова и снова

и делал людей героями пьес,

плакал с ними, смеялся и оставался

спасительно безразличным.

Когда война началась,

мой внутренний хайм переполнился

беженцами настолько,

что мне нечем их всех кормить.

Я смотрю на персону —

она говорит мне, что требуют,

делает всё, чтобы выжить,

а думает что-то другое,

что не собирается в слово.

В ней живёт троица,

плотное заселение,

она ест меня за троих,

и я это ненавижу.

Я смотрю на себя —

у себя я один,

и потом я раскалываюсь на прошлое

и настоящее,

на желанное и нежеланное,

аффективное и всякое бытовое,

и это я тоже всегда ненавижу.

Во мне нет к себе милосердия,

и