по программе правительства,

не беженец, нет — политическая защита,

известный антивоенный писатель,

тупой Ausländer.

Да, понимаю, у вас таких же, как я, —

двести котят на коробочку,

но я

уважаю страну и имущество, работящий,

есть не прошу, сам всё по жизни раскидываю,

мне нравится.

И всю инфу обо мне

можно найти в интернете.

В общем, всё есть.

А вот чего нет:

Нет животных.

Нет имущества и обратной дороги.

Нет детей и нет чёткого плана.

Но есть я, надежда, и вот мои буквы,

разбросанные, как фишки для покера.

Чистоплотный, и в доказательство —

пахну, как этот ваш

свежий ветер из форточки

в экологически чистом районе.

Иногда пахну хлопком китайским,

стабильным и сильным

фоном гормонов,

плохими дорогами

и маленькой доброй надеждой.

Лицо такое — ну, будто бы

нецелованное,

но побитое.

Ну, представляете,

как у молодого учителя или

семинариста —

в общем, хочется доверять.

Так говорят, я не знаю,

я незаметный, как привидение,

меня даже не остаётся на зеркале.

Я не оставлю следов на

поверхностях, обещаю.

Характер такой — ну, прикольный,

смешной,

как что-то с домашнего огорода,

как лапа-морковь и носатый мутант-патиссон —

стрёмный, но свой.

Ещё обещаю никого не водить,

обещаю выучить Dativ и Akkusativ,

обещаю быть в десять раз лучше,

чем местные, —

ведь мне это просто, я так уже делал

в России.

Сдайте мне эту квартиру — увидите,

как похорошеет со мной ваша

Москва.

Ну, что ещё тут добавить...

Ртом я ем и курю.

А мой хуй очень удобен в быту.

Mit freundlichen Grüßen,

Sergei Davydov

НЕЗАВИСИМОСТЬ

(Из голосового сообщения другу в Россию)

Я добился свободы. Я свободен. Я сбежал из этой тюряги на улице Rainwiesen. Кстати, переводится как «край лугового поля». Неважно, слушай. Я жил в этом контейнере, в этой контейнерной общаге в чистом поле, и не мог оттуда никак выбраться. Меня туда просто запихнули. Моим соседом был чеченец. Огромный двухметровый чеченец, который укуривался в жопу с утра до ночи и слушал про скорый джихад и что во всём виноваты евреи и пидорасы. Он несколько раз сидел в тюрьме во Франции и в Германии. И говорил, что во Франции ужасная тюрьма, и мне туда не стоит садиться, лучше сидеть в немецкой, там хорошо. Потом уезжал обратно в Россию и снова возвращался. И нет, он не был никаким политическим беженцем или квиром, он был просто аферистом, каких много. Я знал всех его братьев, всех его друзей. Они приходили по несколько раз в неделю без стука и спрашивали, как мои дела и когда уже я женюсь. И всё это время мне ужасно везло, что ему не приходило в голову меня загуглить или вообще не хотелось выяснять никаких деталей моей жизни. Я был этому очень рад, потому что иначе меня бы уже не было. Я врал про Кортни-и-Курта, что он «моя девчонка», потому что тогда у меня было две большие силы и радости: Кортни-и-Курт и турник по имени Гриша. Но Кортни-и-Курт замужем, и я всегда временный, а Гриша — братушка, и он со мной всегда. Я чувствую боль в опухших предплечьях, и в этом наша с ним близость. Боль не подводит и не бросает.

Каждый раз я просыпался раньше чеченца, примерно в пять утра, по тысяче его будильников, которых он не слышал, потому что был слишком накуренный. Я будил чеченца. Он вскакивал, подрывался, убегал на работу, говорил спасибо, предлагал мне траву. Но я траву не курю, ты знаешь. И всё это время, больше года, в этой ужасной контейнерной общаге посреди чистого поля около реки Неккар, я думал только о том, как отсюда вырваться, и о том, кого я люблю. Но никто не сдавал мне жильё, потому что я одинокий молодой иностранец, который недавно приехал, сидит на джоб-центре, плохо говорит по-немецки, и никто не понимает, какой профессией я занимаюсь. И, в общем, всё это время я делал всё для того, чтобы выйти как можно быстрее на самообеспечение, чтобы полностью обеспечивать себя, чтобы не просить абсолютно ничего у государства и небезразличных людей. Я хотел вернуть своё уважение. Нет ничего ужаснее, чем оказаться в несвободе и самоненависти, бежав от них в другую страну.

Я это сделал.

Но перед этим мне выпили всю кровь, потому что, как ты понимаешь, немецкая бюрократия — это полный ад. И каким бы умным ты ни был, ты всегда ауслендер, ты всегда дурачок, ты всегда полный кретин. И ты всегда равен всем остальным, с кем ты разделяешь участь приезжего. Я просился на одну стипендию, на вторую и третью, на первую, вторую и третью. Я искал все любые рабочие места с возможностью переезда, аренды и смены земли с теми ресурсами, что у меня есть. И в итоге я это сделал. Я получил сразу две стипендии. Это офигенные бабки, это просто огромные деньги. Они позволяли мне полностью заниматься моей непосредственной работой, преподаванием и всем прочим. Это всё, чего я так сильно и страстно желал. И я не хотел больше засыпать каждую ночь под хлопанье дверьми, крики из коридора и разговоры на телефоне соседа о скором джихаде и о том, какие евреи пидорасы, и все вокруг пидорасы, и пидорасы тоже пидорасы, и скоро мы отправимся в ад. Но мне нужно было разрешение на смену земли, мне нужно было разрешение на год уехать в Кассель, сменить Баден-Вюртемберг на Кассель, но по закону я крепостной. И это решает ауслендербехерде. Это типа министерства по делам иностранцев.

Я просил их снова и снова, и снова, и снова. Они требовали всё новые и новые документы, подтверждающие место проживания, финансирование и всё прочее. И всё медленно, невероятно медленно. Ты спросишь: почему я не просил переселить меня от чеченца? Я просил много раз, даже приезжал в самый главный, там, офис. Говорил: угроза жизни. А мне отвечали: а в чём проблема? Вы же соотечественники. Говорили и отправляли.

И вот я уже отчаялся. Моя стипендия должна была вот-вот наступить. И если я не получу одобрение сейчас, то мои стипендии просто сгорают. Они не вступают в силу. И всё, за что я боролся больше года, пропадает.

И вот буквально последние дни. Я лежу в общаге на кровати после турника и слушаю тишину. Только Грише я могу рассказать свою ярость, и он отвлечёт меня болью. И мне приходит e-mail. Я засыпаю, а мне приходит e-mail. И там говорится: Сергей, а вы успеете в течение получаса прибежать в ратхаус? Я смотрю на это чистое поле, понимаю, что ни один автобус не довезёт меня сейчас дотуда за полчаса, и отвечаю: да, я бегу.

И тут просто беги, Форест, беги.

Я бегу через поля, через какие-то леса, чуть ли реку не перепрыгиваю, настолько мне хотелось во что бы то ни стало быстрее оттуда вырваться. И в итоге я прибегаю, прибегаю в последние минуты работы ратхауса. Я весь абсолютно мокрый, и они ставят мне разрешение в эту зелёненькую бумажку, и я обретаю свободу. Я купил пива и стал собирать вещи. Я вышел из крепостных.

глава 5. 2025

НАКОНЕЦ!!! Моя собственная квартира!

Я не проебался!

ИСТОРИЯ ПРИКОСНОВЕНИЙ

Сегодня звонила мама и плакала. Говорила:

— Давай мы будем встречаться по видео хотя бы раз в неделю, я боюсь, что совсем забуду, как ты выглядишь.

Раньше она меня спрашивала: «Когда ты приедешь?» — снова и снова. А я отвечал:

— Мама, ну как я приеду? Я не могу, я окажусь в тюрьме.

И пока она спрашивала про приезд, она не грустила, она так же, как всегда, как всю мою жизнь, била и гладила, била и гладила. Дотягивалась руками через километры. Такая у нас история прикосновений.

Теперь она, видимо, всё предельно признала. Ей шестьдесят шесть. Я вижу, как она стареет одна