Над самым морем носились черные чистики, звали друг друга высокими капризными голосами.

Ей не дали поспать в день, когда пришли результаты. Сначала отец, вернувшийся с рассветного осмотра своего маленького королевства, принес чай, которому она позволила остыть. Потом заявились псы: холодные носы под теплым одеялом, тяжелые лапы на ребрах. Потом – кошки, подравшиеся за место между ее грудей. И наконец – Реб, тянувшая за угол одеяла, кричавшая вставай-вставай, ты должна пойти посмотреть.

Старая школа выглядит странно, когда ты в ней больше не учишься. Классы и коридоры неожиданно оказываются меньше, чем тебе помнилось. Встречные учителя едва заметно изменились: уже не представители власти, но собратья-выжившие. Ей не хотелось вскрывать тонкий коричневый конверт на глазах у друзей. Она развернула листок в уединении раздолбанного отцовского «сааба». Оценки были высокими. Более чем достаточными для поступления на сетевую журналистику. В чем-то это, возможно, было даже хуже, чем если бы они оказались низкими, ведь теперь ей придется решать: лететь в Лондон или оставаться.

Ребекка обняла ее, Ханна пожала плечами. Отец открыл бутылку настоящего шампанского, купленного из-за веры в нее. Его давняя партнерша Соня, которая была слишком мудра, чтобы переезжать в дом, настолько переполненный женщинами, пришла на праздничный ужин. И Марки тоже. Все были уверены, что она отправится в Англию, кроме Марки и нее самой.

От ее костерка остались только красные угли, припорошенные белой золой.

Марки. У него была работа в банке. У него был «форд». У него были деньги, в то время как все остальные сидели на мели. У него была хорошая дорогая одежда, у него была едва-вышедшая-из-моды музыка и техника, слишком впечатляющая, чтобы такое на ней слушать. Зимой он играл в хоккей, летом занимался виндсерфингом. И в то, и в другое время года он ожидал, что его девушки будут стоять поодаль и восхищаться им. Однажды у него будут красивый дом, красивая жена и красивые дети, и жизнь, такая же мертвая мертвая мертвая, как тот пустой крабий панцирь, что лежит вверх клешнями на галечном пляже.

Габи бросила мертвого краба в огонь. Его хитиновый панцирь заскрипел и зашипел, ножки скорчились и увяли от пламени.

Марки воображал, будто то, что он три раза в неделю возится с ее лифчиком, а потом выбрасывает презерватив в окно машины, удержит ее от Лондона и сетевой журналистики. Он был дураком. Если она здесь и останется, то не ради какого угодно парня. Он стал для нее оправданием. А дело было в этом месте, в этом Мысе, который она знала всю свою жизнь, во все сезоны и при любой погоде. В толстых стенах стоявшего на возвышенности Дома смотрителя, надзиравшего за землей и морем, и жизнями, проходившими в этих стенах. В золотом свете редких осенних дней; в серебряной изморози на мертвых бурых папоротниках январским утром; в дрожи маленькой полоски земли под штормовыми волнами, когда ветер словно толкает дом гигантской парой рук и забирается внутрь сквозь щели и отдушины, вздымая ковер тяжелым зеленым морем. В маленьких пляжах на обращенных к морю берегах маленьких прибрежных островков, знакомых только тем, кто переплывал мелкие приливные лагуны. В ощущении укорененности на земле. В страхе, что силой ее наделяет физическое присутствие места, дома, людей, и, отделившись от них, она сделается блеклой и прозрачной. Нечеловеком.

– Есть два, и только два, наивысших страха, – сказал ей отец одной грозовой сентябрьской ночью, когда ветер ломился в окно. – Уничтожение одиночеством и уничтожение толпой. Мы теряем себя, если остаемся одни, и некому отразить нас и сказать нам, что мы существуем, что мы чего-то стоим; и мы теряем себя, находясь в массе других: анонимных, корпоративных, утонувших в болтовне.

Габи была достаточно взрослой, чтобы понять: ее страх – страх уничтожения толпой. В одиночестве, здесь, среди стихий, она существовала. Уйти – значит влиться в массу. Такова была природа ее дилеммы.

– Дай мне знак, – сказала она. Гудели насекомые. Она отгоняла их от своего лица и длинных, прямых волос цвета красного дерева. Так много звезд. Привыкший к темноте взгляд в чистую ночь может различить до четырех тысяч. Небо пересекало созвездие: самолет, следовавший береговой линией к аэропорту Белфаст-сити.

Это был не знак.

Вдоль противоположного берега залива проплывала гроздь огней. Ночной паром с сияющими палубами.

Это тоже был не знак.

Сатурн с его лунами все еще оставался за горизонтом, за холмами Шотландии. В этом был весь Марки. Где-то там существовали тайны, которые вдохновили бы любого человека с исправным восприятием чудесного. Для Марки же они были слишком далекими, слишком мелкими, чтобы разглядеть невооруженным глазом: незначительными. Сколько раз она говорила ему, что у него нет души? Самым главным вопросом, занимавшим его, было – позволит ли ему Габи запустить руку ей в джинсы. Она жалела людей, которых никогда не касалось что-то более великое, чем они сами.

– Песики, ко мне! – Они показались из темноты, счастливые тем, что на них наконец-то обратили внимание. – Мы возвращаемся.

Габи засы'пала угли своего костерка желтым песком и зашагала домой под яркими звездами. Псы неслись впереди, ловя запах дома.

В гостиной, выходившей окнами на пристань, уютно свернулась калачиком на диване Реб и, вполглаза следя за воскресными новостями спорта, вышивала свой гобелен. Это была монументальная работа: карта зодиака длиной восемь футов. Кошки мурлыкали, устроившись в синих с золотом складках Козерога и Овна. Реб трудилась над гобеленом уже шесть месяцев; с ее скоростью – знак в месяц – до конца оставалось еще шесть. Габи уважала верность младшей сестры долгим трудоемким задачам. Во многих отношениях Ребекка была лучшей из них.

– Два – ноль, – сообщила Реб, не отрывая взгляда от вышивки. – Они проиграли.

– Хреново, – ответила Габи Мак-Аслан.

– Марки оставил сообщение на автоответчике.

– Дважды хреново. Я сварю кофе. Хочешь?

– Ханна треплется в кухне с очередным своим маленьким бойфрендом-христианином.

– Трижды хреново. Папа?

– Наверху, пытается разглядеть, что там творится около Сатурна.

– Об этом что-нибудь слышно?

– Какие-то умники только что выступали в новостях с какой-то там новой теорией. Меня так больше счет два – ноль беспокоит.

– Сезон только начался.

– Габ.

Она остановилась, положив руку на косяк, где с помощью стальной линейки и измерительного циркуля навсегда были процарапаны все их ростовые отметки.

– Тебе нужен кто-то получше Марки. Брось его, пока он не бросил тебя.

Странный, мудрый ребенок. Их разделяло четыре года, но Реб была ближе Габи, чем Ханна, средняя сестра, большую часть жизни проводившая в долгом и одиноком поиске общности. Игровая группа,