к ней прийти. Вот почему она упала так далеко – чтобы Габи доказала ей, что достойна. Звезда была терпелива и долговечна – кто знает, сколько миллиардов миль она преодолела, чтобы достичь ее, – но бесконечно ждать она не станет.

Преподавателей поражал энтузиазм, с которым Габи погружалась в работу. Они не видели сияющей звезды с ее именем; они видели только ее яростную, мрачную целеустремленность. Она соревновалась не с требованиями курса сетевой журналистики, но с неостановимым ростом инопланетной флоры. Когда второй биологический пакет упал на архипелаг Бисмарка, а через месяц после этого последовал Рувензорский инцидент, ее темп сделался лихорадочным. Преподаватели советовали ей замедлиться. Она не могла. ООН – в форме ЮНЕКТА – уже была там, тыкала, и осматривала, и анализировала, и обнюхивала ее инопланетный дождевой лес. Габи должна была попасть туда прежде, чем все будет поименовано, и пронумеровано, и познано, и не закончатся тайны, которые она могла бы раскрыть.

Время и неопытность мешали ей. Пленница серого Лондона, она мечтала стать Стофутовой Женщиной, способной раздвинуть грязные здания, чтобы новая, странная жизнь проклюнулась через трещины в асфальте, а сквозь прореху в небе засиял свет более яркого, более доброго солнца.

Ее семестровая работа о ЮНЕКТА как агенте западного индустриального неоколониализма обеспечила ей летнюю практику в «СкайНет Мультимедиа Ньюс». Это был первый шаг к югу, к равнинам Восточной Африки. Тем летом она решила, что не даст «СкайНет» ни малейшего повода отказать ей в приеме на работу после выпуска, до которого оставался год. Она сделалась бледной и похожей на вампира, в то время как остальные ее сокурсники расцветали в солнечных климатах. Она взращивала связи, не все из которых заканчивались постелью. Она пожимала руки. Она ходила на обеды. В конце концов она добилась своего.

На выпускной приехали отец и Реб. Первая среди сокурсников, она поднялась на сцену, чтобы получить свою степень. Когда отец отпустил шутливое замечание о ее свирепости, Габи была поражена. Она никогда не считала себя свирепой. Она была фрустрированной визионеркой. На следующий день она обосновалась в стеклянном зверинце лондонского офиса «СкайНет» посреди архитектурных поллюций Доклендс[13]. Пусть ей достался пост младшего редактора в отделе экономики, это все равно был еще один шаг на юг.

Чага продолжала расползаться со скоростью пятьдесят метров в день. Габи отмечала ее продвижение на большой карте Африки, висевшей на стене квартиры. Она прикалывала к карте фотографии: слоны на фоне снегов Килиманджаро; воздушные съемки огромного диска разноцветной мозаики, сброшенного на бурые ландшафты северной Танзании. Ни друзьям, ни мимолетным любовникам не дозволялось видеть ее маленький храм Чаги. Она не боялась, что ее сочтут ущербной, – просто он принадлежал ей и только ей. Другие бы его осквернили.

Среди небоскребов Лондона она маневрировала, манипулировала, просачивалась вверх сквозь плотную иерархию «СкайНет», точно грунтовые воды в артезианском бассейне. Открывались возможности, предлагались повышения – Габи их отпускала. Они были слишком простыми, а она была не готова. Все еще оставалась вероятность провала. Он бы ее убил. Она сделает ход лишь тогда, когда победа будет гарантирована, пусть каждый день ожидания и становится еще одним миллиметром вогнанной под ноготь иглы.

Шестьсот сорок миллиметров. Шестьсот сорок молчаливых всхлипов раздражения. И поскольку она чтила свою звезду, ее звезда почтила ее. Должность была скромной; если бы она открылась не на найробийской станции, это считалось бы понижением, а Габи – фатально сверхквалифицированной. Это стало третьим шагом, шагом в сторону, который уносит тебя через горы, моря и пустыни в страну сокровенного желания.

Она подала заявку, взыскала все давние долги и вернулась домой, в Ирландию. Ответ был на мониторах Дома смотрителя, когда она вошла в дверь и ее встретили скачущий, виляющий хвостом черный Пэдди и рыдающие, обнимающиеся Реб и Ханна.

У нее была неделя на то, чтобы получить визы, сделать прививки, провести исследования, собрать вещи, обновить гардероб и забронировать билеты. Отец поднял ее бронь в «Кения-Эйрвейс» до представительского класса.

– Если ты не вернешься, то улетать надо стильно, – сказал он. – Лучше перелет первым классом, чем транспортировка первым классом. – И он быстро отвернулся, чтобы Габи не смутилась при виде его чувств.

Перед посадкой он вручил Габи подарок. Тот был завернут в темно-синюю бумагу с узором из звезд, лун и окольцованных планет.

– Откроешь в полете, – наказал он, а потом крепко, бородато обнял ее, поцеловал и подтолкнул к зоне досмотра. Когда самолетик местной авиалинии выровнялся в воздухе и Северная Ирландия превратилась в кромку белой пены на черных камнях, Габи развернула подарок. Это была мини-дисковая вижн-камера; прекрасная миниатюрная вещица, заряжающаяся от солнца, – последнее слово техники. Под ней лежал шарф с логотипом «Манчестер Юнайтед». «На высоте 2000 метров бывает холодно, даже на экваторе, – гласила записка. – С любовью, Реб».

3

Ее разбудил ритмичный стук. Тук-ту-ту-тук тук тук. Тук-ту-ту-тук тук тук. Тук-ту-ту-тук тук тук.

Габи вздрогнула и вынырнула из сна. Комнату заполняли фиолетовые сумерки. Она не знала, утренние это сумерки или вечерние. Она не знала, что это за комната и как она оказалась в очень большой кровати под липкой простыней. Она не знала, почему ей так жарко.

Она кое-как выбралась из кровати и осторожно открыла дверь. На старомодном ковре стоял ее чемодан. Габи посмотрела налево, посмотрела направо. Никаких следов того, кто его здесь оставил и разбудил ее стуком, – а ведь коридор был очень длинным. Она быстро выскочила из номера и забрала чемодан. Багажные ярлыки оказались крайне интересными. Пока она спала, ее чемодан слетал до Маврикия и обратно.

4

Отойдя от джетлага, Габи Мак-Аслан захотела выпить. Неплохо было бы и поесть, но в гостиничных барах полезные люди встречаются чаще, чем в ресторанах. Хемингуэевский китч. Шкуры зебр на стенах, печальные головы антилоп, молящие о сочувствии. Копья и щиты, и фотографии великих белых охотников и их мемсаиб[14], сидящих на подножках древних автомобилей с мертвыми животными у ног. Разумеется, плетеные столики и стулья. Черный персонал, белые клиенты. Чувствуя, что бросается в глаза в своей модной шелковой блузке, джодпурах и сапогах для верховой езды, Габи Мак-Аслан подошла к бару. Невысокая крепко сбитая женщина с тусклыми светлыми волосами до плеч сидела на стуле и разговаривала с барменом. На ней была безрукавая клетчатая рубашка, обрезанные камуфляжные шорты и байкерские сапоги. Она выглядела единственной, кроме Габи, профессионалкой в зале, полном приехавших поглазеть на Чагу.

– Простите, а что здесь пьют? – спросила Габи у бармена.

– Здесь пьют это, – сказала блондинка. Она толкнула по стойке бутылку. На этикетке