видно изумление на ее лице. Однако испугаться она еще не успела, просто очень удивилась.

Непрерывно размахивая руками, она силилась вытащить ноги. Но чем больше старалась, тем сильнее увязала в песке. Она уже погрузилась в него почти по колено. Теперь, даже попытайся она поднять ногу, у нее ничего бы не вышло. Казалось, будто ее щиколотки крепко связаны, и земля затягивает ее в свои глубины.

Видимо, Хисако наконец поняла, что происходит. Осознала, что очутилась в бездонной трясине, где нет опоры для ног. Ее лицо исказилось от ужаса. Глаза вытаращились, рот широко раскрылся. Изо рта вырвался крик. Неизвестно, что именно она кричала, но кажется, звала вторую женщину на помощь.

Однако старшая из женщин, лежащая на земле прямо перед Хисако, похоже, не собиралась помогать ей. В бинокль, наведенный на ее лицо, было видно, что она сумрачно усмехается. Явно злорадствуя, она даже не пыталась подняться.

Бинокль снова был наведен на Хисако, которая погрузилась уже по бедра. Ее юбка, вздувшись, опала на песок и легко заструилась по нему. Но теперь вокруг был не только белый песок. От судорожных движений Хисако он перемешался с земляной жижей, скрывающейся под ним, и юбка запачкалась.

В попытке уцепиться за что-нибудь Хисако выбросила руки вперед, на песок. Но сразу же поняла, что под ним скрывается все та же грязная жижа, и поспешно отдернула руки. Ей стало ясно: то, что кажется твердой землей, на самом деле повсюду на расстоянии протянутой руки представляет собой трясину. Прямо перед ней находился песок. И земля. Но им не хватило прочности, чтобы выдержать ее. На самом деле они не твердые, а полужидкие. Совсем рядом упала женщина, вместе с которой она приехала сюда. И эта женщина не увязла. Грязная жижа окружала одну Хисако. Вот если бы ей добраться дотуда. Преодолеть всего лишь метр. Но как? Как ей хотя бы сдвинуться с места, если она провалилась в трясину по самые бедра?

Хисако напоминала коротышку Иссумбоси с красивым женским лицом, хотя выше бедер с раскинувшейся вокруг юбкой вид у нее был вполне человеческий. И этот Иссумбоси корчился в муках. Красивое лицо страшно перекосилось от громких воплей. Они вызывали беспокойство, как бы их не услышал кто-нибудь. Но оно было напрасным. Поблизости не было ни единого дома, в котором могли бы догадаться, что эти крики – мольбы о помощи. А услышанные издалека они, наверное, казались просто собачьим воем.

Хисако уже погрузилась по живот. Есть ли что-либо еще страшнее? Прямо перед ней находилась твердая земля. Но дотянуться до нее не удавалось, хоть и совсем немного. Хисако обезумела, ее волосы растрепались. Лишь обе ее руки могли двигаться свободно, и она неистово и беспорядочно размахивала ими, цепляясь даже за воздух. По безобразно перекошенному лицу текли вперемешку пот и слезы, раззявленный широко, как у чудовища, рот скалился белыми зубами.

В тот момент старшая из женщин наконец поднялась, повернулась к бьющейся в агонии Хисако, присела на корточки и заговорила. Она осыпала Хисако упреками, как сделал бы господин Мори. «Ну что, злодейка ты этакая, теперь будешь знать?» – смеясь с явным удовольствием, выговаривала она Хисако.

А Хисако уже затянуло по грудь. Уже через несколько минут грязная жижа дойдет до лица. И тогда она не сможет дышать. Хисако знала это и понимала, что ее ждет, слишком хорошо. В пылающем злобой и обидой сердце господина Мори, вообразившего ее страдания, пробудилось слабое подобие сочувствия. Но что уж теперь. Вдруг явившись сейчас к ней на помощь, этими действиями он выдаст свою вину. И неизвестно еще, как в следующий раз отомстит ему она.

Хисако уже погрузилась по горло. Всплывший подол юбки окружил шею подобием детского слюнявчика на придорожной каменной статуе Дзидзо. Эта женщина, от которой на виду осталась одна голова, больше уже не кричала. Глаза в предсмертном ужасе лезли вон из орбит, щеки выпачкались в грязи. От этого казалось, что они обагрены кровью.

Старшая женщина отвернулась. Похоже, смотреть на эти мучения в упор оказалось не под силу даже основательнице компании убийств.

Медленно-медленно скрывались из виду рот, нос, глаза. Ужаснее всего был момент, когда исчезли последние. Господин Мори невольно опустил бинокль, у него вырвался неопределенный звук – и не вздох, и не стон. Он уже горько раскаивался. И оттого, что поделать он теперь ничего не мог, ему было так же страшно, как женщине, которую засасывала бездонная трясина.

Из виду уже скрылись ее волосы, на поверхности остались лишь вскинутые вверх руки. Они бились в грязи, как два белых зверька. Это была жуткая пляска.

Но и они погружались сантиметр за сантиметром, пока снаружи не остались только кисти, которые ползали, как пятиногие крабы, в попытке уцепиться за что-нибудь, однако вскоре исчезли даже они, словно слившись с грязной жижей. Некоторое время на поверхность перемешанной с песком земли всплывали пузыри, но вскоре все стихло, будто ничего и не было.

Посреди усыпанного белым песком земельного участка осталось пятно грязи диаметром около одного кэна[18]. Сверху пятно уже казалось твердым и неподвижным. Его безмятежно освещали яркие лучи послеполуденного солнца. Над пятном в небе все еще кружил черный коршун, но уже гораздо ниже, чем прежде.

Таинственный старик

Эту ужасную сцену человек-тень не видел. Он лишь подал наемным убийцам идею.

Но услышав, что ее успешно осуществили, и получив причитающуюся ему долю вознаграждения от богача, он испытал неприятное чувство. Трагические видения, в которых красавица утопала в вязкой грязи, барахтаясь и зовя на помощь, не давали ему покоя.

Человек-тень решил, что остается лишь преобразиться в повесу благородных кровей Тономуру Кэйскэ и смыть страшные воспоминания. Он пользовался разными именами – Хаями, Ватануки, Аюсава, Мияно, – и одним из них было имя Тономура Кэйскэ, принадлежавшее на редкость беспутному малому. Через несколько дней после случая с бездонной трясиной человек-тень, выдавая себя за Тономуру Кэйскэ, уже фланировал по кварталам ночных развлечений.

Тем вечером он захватил лучшие места в первом ряду кабаре в Гиндзе под названием «Дракон». Окруженный великолепным обществом – четырьмя-пятью вызванными из киотского Гиона майко в свисающих дарари-оби, четырьмя-пятью юными дамами из токийского Янагибаси, четырьмя-пятью шутами-хокан, наряженными европейскими клоунами, восемью красавицами во всем блеске нарядов кабаре, – повеса благородных кровей Тономура осушал чарку за чаркой, откликался на шутки женщин и упивался искрометными беседами.

Перед ним разворачивалось представление. Три красавицы, с ног до головы обсыпанные золотой пудрой, показывали акробатический танец змеи, сверкая и переливаясь. Одна золотая