В группе наступила тишина. Дети замерли, ожидая ответа. Марина почувствовала, как холодный пот выступил на лбу. Она попыталась улыбнуться, но мышцы лица казались чужими, маскообразными.

— Ой, Коленька, просто ножка немного затекла, — пролепетала Марина, чувствуя, как голос дрожит и звучит неестественно тонко.

Она попыталась сделать шаг к нему, чтобы отвлечь остальных детей, но расширитель внутри предательски сместился, вызывая резкий, почти электрический разряд боли внизу живота. Марина невольно охнула и схватилась за край стола, чтобы не упасть. В этот момент она вспомнила съемки в «Железной деве», где её заставляли носить внутри массивный металлический стержень несколько часов подряд, пока она имитировала обычную прогулку по парку. Тогда она гордилась своей выносливостью, считая её профессиональным достижением. Теперь же эта выносливость была её проклятием: её тело помнило, как терпеть, и продолжало это делать, даже когда душа кричала от ужаса.

Тихонов в коридоре едва заметно усмехнулся. Он видел, как она борется с физическим дискомфортом, и это зрелище доставляло ему почти физическое удовольствие. Он медленно поднял руку и указал пальцем на часы, давая понять, что время её «испытательного срока» на сегодня подходит к концу, но условия будут только жестче. Марина почувствовала, как по спине пробежал холод. Она поняла, что лейтенант не просто хочет её секса — он хочет превратить её повседневную жизнь в бесконечный перформанс из её старых фильмов, где грань между работой в садике и порнографической сценой окончательно стирается.

Когда наступил тихий час, и дети, убаюканные однообразным гулом вентилятора, погрузились в сон, Марина пошла в раздевалку, чтобы наконец избавиться от инородного тела. Но, едва она закрыла за собой дверь, замок щелкнул. Тихонов уже был там. Он не стал ждать, пока она снимет одежду. Он просто прижал её к стене, и его рука грубо скользнула под юбку, проверяя, на месте ли «задание».

Его пальцы грубо сжали силикон, и Марина вскрикнула, когда он резко дернул расширитель вниз, не вынимая его полностью, а используя как рычаг, чтобы растянуть её еще сильнее. Боль была острой, почти электрической, и она мгновенно перенесла её в воспоминания о фильме «Стеклянный лабиринт». Там её заставляли удерживать несколько массивных стеклянных трубок одновременно, пока она медленно перемещалась по комнате, имитируя обычную хозяйку дома. Она помнила тот специфический, распирающий ужас, когда любое неосторожное движение могло привести к разрыву тканей. Сейчас Тихонов воссоздавал этот сценарий, превращая её тело в полигон для своих фантазий.

— Хорошая девочка, — прошептал он ей в ухо, обдавая её запахом дешевого табака и власти. — Вижу, ты не забыла, как правильно держать форму. Но этого недостаточно. Мне скучно просто вынимать игрушки. Я хочу, чтобы ты почувствовала, как эта «пробка» работает в паре с чем-то более… настоящим.

Он с силой вырвал расширитель, и Марина почувствовала пугающую, звенящую пустоту, которая длилась всего секунду. Прежде чем она успела вдохнуть, он вбил в неё свой член, используя инерцию своего тела, чтобы войти максимально глубоко. От неожиданности и резкости толчка Марина вскрикнула, и этот звук эхом отразился от кафельных стен раздевалки. Она снова почувствовала, как включается её профессиональный режим: тело начало автоматически подстраиваться под ритм, мышцы сжимались в привычном, выученном десятилетие назад экстазе, который на самом деле был лишь способом заглушить боль.

— Кричи, Мальвина! — приказал Тихонов, хватая её за волосы и оттягивая голову назад. — Представь, что сейчас на тебя смотрит вся твоя аудитория. Представь, что за дверью стоят все родители из чата, и они видят, какая ты на самом деле «заботливая» нянечка.

Марина зажмурилась, и в этот миг темнота перед глазами превратилась в экран старого проектора. Она снова была в той душной студии в Праге, где снимали «Групповой зачет». Там её тело принадлежало не человеку, а кадру, и она знала, что чем громче будет её стон, тем выше будет гонорар. Она начала имитировать этот звук — надрывный, почти животный крик, который когда-то сделал её звездой хардкора. Это был голос женщины, которую довели до предела, звук, который не имел ничего общего с удовольствием, но идеально продавал его зрителю. Тихонов, чувствуя эту профессиональную податливость, начал двигаться ещё агрессивнее, буквально вбивая её в холодный металл шкафчика.

В какой-то момент он резко остановился и, не выходя из неё, потянулся к полке, где лежали детские вещи. Его рука наткнулась на плотную пластиковую линейку для рисования, которую Марина использовала на занятиях. С глухим смешком он прижал край линейки к её коже, используя её как импровизированный инструмент для стимуляции, одновременно продолжая грубые толчки. Марина почувствовала, как её сознание окончательно раскололось: одна её часть всё еще была в группе, где дети спали под мерный гул вентилятора, а вторая — в бесконечном цикле из унижений и растяжек. Она вспомнила, как в фильме «Школьный урок» её заставляли использовать канцелярские принадлежности для самовнушения, пока режиссер смеялся за камерой.

— Ты же любишь это, Мальвина? Любишь, когда тебя используют как дырявую игрушку? — прохрипел Тихонов, усиливая нажим.

Он вдруг резко развернул её лицом к зеркалу, заставляя смотреть на своё отражение. Марина увидела женщину с широко открытыми, пустыми глазами, чьё лицо было искажено гримасой имитируемого блаженства. В этот момент она почувствовала, как внутри неё что-то окончательно надломилось. Она больше не пыталась сопротивляться или искать выход; она просто позволила себе стать тем объектом, которым её считал лейтенант. Она начала двигать бедрами в такт его ударам, используя все свои старые навыки, чтобы сделать процесс максимально «зрелищным» для своего единственного зрителя.

Тихонов, довольный её покорностью, внезапно сменил ритм на медленный, почти мучительный. Он не спешил заканчивать, смакуя каждое движение, словно проверяя, насколько глубоко в ней всё ещё живет профессиональный навык «терпеть и подавать». Он снова потянулся к полке, на которой лежали материалы для творчества, и выудил оттуда толстый рулон цветной бумаги, зафиксированный пластиковым зажимом. С резким смешком он прижал холодный металл зажима к её чувствительной коже, заставляя Марину выгнуться дугой. Вспышка боли была настолько острой, что на мгновение она забыла, где находится: в раздевалке «Звёздочки» или на съемочной площадке фильма «Механические страсти», где её тело становилось частью сложного, холодного механизма.

— Смотри на себя, Мальвина, — прошептал он, прижимая еёсь сильнее к зеркалу. — Твоя «Звёздочка» скоро погаснет. Ты ведь понимаешь, что