Когда Медея впервые попробовала их на своей тарелке, к удивлению своему, не испытала никакой грусти. Наверное, она перестала любить улиток, когда их стало больше двадцати.

С тех пор минуло почти десять лет, и ее обязанности вышли далеко за пределы отдела гидропоники.

— Внимание, верхний ярус. Добро пожаловать, гражданин, — оповестила Артифа.

Сколько она здесь бывала — до сих пор ничего так и не изменилось. Гладкие шероховатые стены, менявшие картины далёкой Земли, широкие двери, в которых поместилось бы несколько плеч, и неизменный запах дорогого вина. Порой он сменялся на запах дорогих духов, но ненадолго. Пить здесь не переставали. Разве что со временем дорогое вино закончилось, и запах напоминал кислую бормотуху из недозревшего винограда.

Лучше бы она ещё раз потеряла рацию — на этот раз более тщательно. Слушать изнывающих от безделья дамочек не доставляло никакого удовольствия. Медея стояла около двери под номером "5".

Пять — несчастливое число. Пятого числа они узнали о катастрофе, пять самых близких ей людей она потеряла с тех пор, и на пятой клубнике у нее начинал болеть живот. Если бы Медея могла, она бы запретила число пять. После вежливого стука в дверь внутри что-то зашевелилось.

Высокая, грудастая, в розовых тапочках с жертвенным пушком на остром носике и бокалом в руках, Меннив вальяжно оперлась о косяки двери:

— Все, что есть на этом чертовом корабле — мое, — она нависла сверху, оттесняя большой грудью. Из комнаты пахнуло духами и стареющим телом. — Я угробила половину своего состояния, чтобы переделать это убогое суденышко хоть во что-то пригодное. Я купила землю, семена, топливные элементы, дополнительные щиты и атакующие заряды. Дай-ка еще припомнить, что еще? — Меннив тряхнула блондинистой головой и сделала вид, что задумалась. Лицо ее несло бремя длительного запоя. — Ах, да, я купила ваши улыбки. Так что будь добра, сделай лицо попроще, дорогуша.

Не будь Меннив Ланшерон такой богатой, она бы вырвала ей клок волос. В конце концов, по прилету на Марс можно сделать себе новые. Нацепив на лицо кривую улыбку, Медея сделала шаг за порог.

— Так-то лучше, — похвалила Меннив.

— Это ненадолго.

— Ах, вот как.

— Мне просто нужно сделать замеры. Улыбнуться не сложно, если такова плата за вход.

— Хотелось бы, чтобы от чистого сердца.

— Тут рвотой пахнет.

Верхние каюты предназначались для старшего офицерского состава, ведущих инженеров и единичных приливегированных гостей, так что они были очень просторны, даже по меркам пассажирских лайнеров. Большая кровать у дальней стены, торшеры на высоких ножках, кресла с шелковой обивкой, длинные полки из красного дерева, непонятно зачем нужные, и пудовые подушки — вряд ли офицеры пользовались всем этим. Скорее всего, Меннив снабдила корабль махровыми одеялами точно так же, как и своим непомерным эго.

— Самый лучший подарок — молодость, — Меннив последовала за Медеей, а потом плюхнулись на кровать, удивительным образов не пролив ни капли. — Десять лет в космосе утомляют. Но молодости все нипочем. Скажи мне, как выглядеть такой же привлекательной как ты?

— Выключите пожалуйста свет, госпожа Ланшерон, — Медея заменила пустую бутылку из черного стекла в углу комнаты на треугольный анализатор. Прибор защелкал, отклонив влево центральную, красную стрелку. Немного — совсем не достаточно, чтобы испугать Меннив плохими новостями.

Меннив выключила свет.

— Вот вы и стали привлекательней, — все же, не клок волос в ее ладонях, но уже что-то.

Меннив схватила маленькую подушку с кровати и бросила ту в Медею, без особой злости. Женщина полулежала, суча ножкой. Пушистая туфелька сорвалась с ее стопы и упала.

— Как только «Гофор» взлетел, все тут же забыли, чем мне обязаны. Только капитан Анман помнит. Да разве этого много? Никто не думает о Меннив Ланшерон, кладя помидор в свою тарелку, или прячась в убежищах, снабженные усиленным радиационным щитом, купленным, к слову, на запасы после моего развода. Или, к примеру, прося у Грегори противозачаточные. Люди склонны забывать добрые дела.

— Я думаю, большинство тех, кто помнил, умерли много лет назад.

— Хочешь сказать, что я старая? — прошипела Меннив, сузив глаза.

— Нет, что вы. После взлета погибло много людей, больше половины пассажиров. Наверняка среди них были те, кто был предан вам до самой глубины своего сердца.

Ну, или до глубины сердца Меннив. Медея была уверена, что там не очень глубоко.

Меннив восприняла трогательную речь с невинностью, присущей только людям выпившим. Слишком долго они дрейфуют в космосе, чтобы смотреть правде в глаза. Почти все на этом корабле ее ненавидят, сколько бы разводов она не вложила в этот корабль, чтобы всех их спасти.

— Разве ты летела не по спискам?

— Нет, меня взял на борт Эсхекиаль.

— У него всегда был дурной вкус на своих любимчиков. Можешь перестать улыбаться.

Кроме волос ещё был розовый пух на туфельках, его бы Медея тоже выдрала. Молчание на верхнем ярусе было совершенно не сравнить с молчанием в любом другом месте. Здесь приходилось иметь недюжую выдержку, чтобы не загреметь в карцер за побои.

— А, впрочем, я передумала. Никакая ты не красавица. Знаешь, кого ты больше всего мне напоминаешь? Фарфоровую куклу моего дядюшки. Такая же худая и бледная, а на голове — копна. Так голова кажется еще огромней, — Меннив качала ногой, уже без туфли. — Если выключить свет, как сейчас, та фарфоровая кукла здорово нагоняла жути. Знаешь, если бы Анман разрешил использовать гибернационные капсулы, мы бы сейчас не разговаривали с тобой, и ты бы не думала, какая я тварь и как побыстрее смыться отсюда. Я бы сохранила молодость, и всем было бы плевать, чем они мне обязаны… хотя им и так плевать. Ненавижу эти стены.

— Капсулы предназначены для раненых, — Медея знала, что капсулы — единственное, что капитан не соглашался отдать верхним ярусам ни под каким предлогом. — Наверное, вам довольно вина.

— Ещё чего.

Медея действительно была худенькой и не слишком высокой, но ее еще никто не называл жуткой. Глядя на себя в зеркало, она даже находила себя симпатичной, лицо у нее было овальное, черты довольно мягкие, глаза бледно-серые, почти прозрачные, а на голове вилась большая копна темно-русых волос. Жесткие спирали путались друг с другом, походя на шипящие змейки.

— Скука… скука и скорбь, — Меннив выглядела расстроенной. — Всего вина в мире не хватит, чтобы вынести эти тягучие дни. Очень надеюсь, что мы скоро прыгнем.

Глава 5. По рукам

Все еще пахло сыростью и кое-где плесенью. Но уже не той, что сгорела под натиском Пламени Проявителя. Обычной плесенью, какая развивалась от сырости. В тоннеле