Шрифт:
Интервал:
Закладка:
Если торпеда угодит в середину корпуса, «Вороново крыло» пойдет ко дну через три-четыре минуты; скорее всего мы даже не успеем заметить, откуда пришла гибель. Субмарина растает во мраке, уцелевших подбирать не станут. Даже если бы захотели — поди их разгляди в такой темноте. Я перевел глаза на рулевого, низкорослого валлийца из Кардиффа. У него была манера поминутно щелкать искусственной челюстью. Стоя бок о бок на мостике, мы с ним имели равные перспективы… И тут, случайно обернувшись, я увидел капитана в дверях каюты. Красный, задыхающийся, он бессильно опирался о косяк.
— Что с вами, сэр? — спросил я.
— Адская боль в боку, — с трудом проговорил он. — Началось вчера, я думал, перенапрягся. А сейчас не разогнуться. Аспирина нет?
Какой там, к дьяволу, аспирин, подумал я. Острый аппендицит — голову дам на отсечение. Видел я однажды человека с таким приступом: его срочно отвезли в госпиталь и прооперировали, не прошло и пары часов. Вырезали аппендикс размером с добрый кулак.
— Градусник есть?
— Да, — ответил он. — Но на черта он нужен. Температура нормальная. Говорю же, перенапрягся. Мне бы аспирина.
Я измерил ему температуру. Градусник показал сто четыре[100]. По лбу у капитана катился пот. Я потрогал его живот — твердый, как кирпичная кладка. Помог бедняге дойти до койки и накрыл его одеялами. Дал полстакана неразбавленного бренди. При аппендиците это лекарство сомнительное, но что оставалось делать, когда до ближайшего хирурга сотни миль, кругом только воды Северного моря и к тому же идет война?
Бренди помогло немного притупить боль, в тот момент важнее ничего не было. Чем бы эта история ни кончилась для капитана, для меня она означала одно: командование «Вороновым крылом» отныне на мне. Я, Уильям Блант, обязан провести судно по кишащим субмаринами водам и благополучно вернуться в родной порт.
Холод пронизывал до костей. Руки и ноги у меня давно занемели, и я ощущал только глухую боль в тех местах, где должны находиться конечности. Но странное дело: боль была словно бы не моя, а чья угодно, хотя бы и недужного капитана, который беспомощно стонал в своей каюте, где я оставил его почти двое суток назад. Мне нечем было ему помочь. За ним присматривал стюард — отпаивал его бренди и аспирином; помню, как я ничуть не ободрился, а только удивился, узнав, что капитан не умер.
— Тебе надо поспать. Так нельзя. Почему ты не ляжешь?
Спать. В том-то вся и штука. А что же я делал в ту самую минуту, как не балансировал, стоя, на грани забытья? И только голос в левом ухе заставил меня очнуться, меж тем как в моих руках была судьба корабля! Картер, второй помощник, был явно встревожен.
— А если ты свалишься с ног? — говорил он. — Что мне тогда делать? Обо мне ты подумал?
Послав его к черту, я несколько раз топнул по мостику, чтобы вернуть ногам чувствительность и скрыть от Картера тот факт, что сон едва меня не одолел.
— Оттого я и стою сорок восемь часов на мостике, что думаю о тебе. И о том, как лихо ты в прошлый раз в Халле плюхнул в воду кормовой буксирный трос, когда у борта стоял второй буксир. Так что заткнись и принеси мне лучше чашку чая и сэндвич.
Похоже, от моих слов у Картера отлегло от сердца: ухмыльнувшись, он пулей слетел вниз по трапу. Я остался на мостике — вновь и вновь окидывать взглядом аспидно-серую морскую гладь, в стотысячный раз убеждаясь, что она пуста. На западе висело скопление низких облаков — дождь ли, дымка ли, было не разглядеть, однако при полном безветрии и недвижном барометре они потихоньку густели и в воздухе определенно запахло туманом. Я залпом выпил чай, наскоро сжевал сэндвич, сунул руку в карман за трубкой и спичками — и тут случилось то самое, к чему я мысленно готовил себя все сорок восемь часов, с тех пор как слег капитан.
— Предмет слева по борту! Расстояние — меньше мили. Похоже на перископ.
Слова эти выкрикнул дозорный на баке и повторил вахтенный на палубе. Я схватил бинокль, перед глазами на миг мелькнули лица выстроившихся вдоль борта матросов — удивительно одинаковые в своей настороженности и готовности встретить опасность лицом к лицу.
Да, так и есть, это она, субмарина. Никаких сомнений. Тонкая серая черточка, похожая на иглу, слева по носу, и змеистая рябь кильватера за ней. Рядом снова возник Картер, весь настороже; когда он поднял бинокль к глазам, руки у него подрагивали. Я подправил наш курс и снова взял бинокль. Перископ теперь находился прямо по курсу, серая игла как будто не реагировала на наши маневры; но немного спустя, как я и опасался, субмарина изменила курс вслед за нами и перископ стал приближаться с наветренной стороны, на этот раз по правому борту.
— Нас засекли, — проговорил Картер.
— Да, — кивнул я.
Он поднял на меня глаза — большие, карие, испуганные, как у щенка спаниеля. Мы снова изменили курс и увеличили скорость, обратясь к серой игле кормой. Ненадолго показалось, будто отрыв увеличивается и субмарина вот-вот отстанет, но, стремительная и безжалостная, она снова принялась нас настигать, и малыш Картер, в жалкой попытке побороть страх, разразился потоком отборной брани. Я и сам порядком испугался. Яркой вспышкой передо мной возник эпизод из детства (говорят, такое случается с теми, кто тонет), когда отец выговаривал мне за вранье; и пока эта картина стояла у меня перед глазами, я снова крикнул в переговорную трубу машинистам, чтобы прибавили ходу.
Тем временем вахтенные снизу присоединились к матросам на палубе. Они прилипли к борту, словно загипнотизированные стоячей серой полоской, подбиравшейся все ближе и ближе.
— Всплывает, — произнес Картер. — Посмотри на пену.
Перископ сначала был у нас на траверзе[101], но шел на опережение. Теперь он находился слева по носу, на расстоянии чуть больше мили. Картер не ошибся: подлодка всплывала. Видно было, как водная гладь заколыхалась, как медленно и неотвратимо