мы оба подкарауливали ее. Я взял сверток в другую руку — переместил его и он. Негодяй! Видел ли он меня, не насмехался ли надо мною? Я остановился и повернул назад, но, оглянувшись, увидел его в двадцати шагах от себя — и он повернул вслед за мной! Я вскипел, направился к нему твердыми шагами, впившись взглядом в его лицо. Мы встретились. Разошлись. Он шел, не глядя на меня, опустив глаза и сжав побледневшие губы. Был миг, когда я готов был вернуться и убить его там, на месте — настолько он мне был ненавистен…

Так терзали меня эти два человека — Квазимодо и Харбинов, продолжавший посвящать меня в свой роман с Линой и поучать речами о сильном мужчине. Он считал, что рожден властвовать над другими и что это предопределено даже его именем.

— Каждому человеку, — сказал он мне однажды, — предопределена своя судьба, и это чувствуется во всем, что с ним связано. Возьми, например, мое имя: Кр-р-ум Хар-р-рбинов… а твое — А-сен По-ли-ва-нов… аа-ее, о-и-аа… — мягко, плавно — лирический темперамент, слабый, безвольный человек…

— А ты не предполагаешь, что я способен убить кого-нибудь? — процедил я злобно, сквозь зубы. Но он засмеялся.

— Ты можешь убить кого-нибудь? Нет, Поливанов, это твое воображение. Скорее ты будешь стоять на коленях и просить прощения. Ты как моя приятельница. Вот и она меня молит, заклинает сжалиться над ней… На, читай?

И он бросил на стол листок бумаги — записку от Лины. Она упрекала его за то, что он ее мучит, что не любит ее больше, настаивала на встрече…

Я читал, а пальцы мои дрожали, дрожали и побледневшие губы. Глядя в сторону, молча вернул я ему записку. Мне казалось, что если я посмотрю на него, то убью его своим взглядом — такая злоба горела во мне. Я удивлялся, как он не видит, не чувствует моей ненависти к нему. Но он был увлечен своими мыслями о Лине.

— Поливанов, скажи, что мне делать с этой девочкой? — спросил он. — Преследует меня, а я не выношу такой тирании. В прошлый раз, например, пришлось соврать ей — хотела встретиться со мной сегодня, а у меня свидание с другой, — сказал ей, что иду в кино…

— Хорошо, в таком случае порви с ней.

— О, нет, только не это: ты знаешь, какая милая девочка, — трепещет в моих руках, как дикая серна…

Я слушал молча, не смея взглянуть на него, и, положив руку на стол, небрежно играл тяжелой оловянной пепельницей. А ненависть все росла во мне, и я чувствовал, что не смогу удержаться — подниму пепельницу, ударю его… Ударю! После нескольких минут тяжелой борьбы я бросил пепельницу на соседний стол.

Слова его жгли мой мозг, тяжелые картины отравляли мое воображение, но это была не ревность, нет, нет! Если бы он любил ее, если бы был чистым — я бы нашел в душе достаточно сил, чтобы примириться со своей участью, отступить. Но он унижал ее, чистого и светлого ребенка, оскорблял мое чувство — как я мог не ненавидеть!

Оставив его, я вышел, долго бродил по улицам и все думал, думал, задыхаясь от муки. Бедная Лина, она погибала, а я был бессилен помочь ей… Я беден — у меня нет денег, чтобы оторвать ее от этой глупой твари, у меня нет таланта, чтобы зажечь ее душу, мне недостает подлости, чтобы играть ее детским воображением… Увы, у меня было только одно — глубокое, безграничное чувство к ней, но даже и его я не в силах был проявить. Я блуждал, одинокий, и чувствовал, как нарастает в душе моей невыносимая тоска по ней: только бы увидеть ее, услышать ее голос… нет, я не сказал бы ей ни слова о муке, которая сжигает мое сердце, только бы на несколько мгновений почувствовать ее около себя.

Я направился к ее дому. Знал, что поступаю безрассудно, но все же пошел. Может быть, встречу ее на улице — ведь еще рано. В конце концов поднимусь наверх к ним — неужели меня прогонят! Не помню, сколько времени я блуждал, не помню улиц, по которым шел. Но когда поднял голову, почувствовал, как замерло мое сердце: из темноты мне навстречу шла она в длинном красном платье. Не успел я опомниться, как Лина схватила меня за руку и радостно спросила:

— Поливанов, ты к нам?

— Да, нет… — я смутился, запутался, но она ничего не заметила.

— Поливанов, — воскликнула она, — пойдем в кино, в кино… — и загадочно добавила: — Тебя послало мне само провидение, идем.

— Провидение? — горько усмехнулся я.

— Да, я хочу пойти сегодня вечером, сейчас, сейчас…

— Но твоя мама…

— Поднимемся наверх, скажем ей, — она потащила меня к своему дому.

Мать Лины встретила меня очень любезно, чего я никак не ожидал. Ласково выговаривала мне, что забыл их, спросила, как мои дела, как поживают сестры, брат; но видно было, что она чем-то озабочена. И действительно, как только Лина вышла из комнаты, она сразу же переменила разговор, наклонилась ко мне и спросила шепотом:

— Асен, как ты находишь Лину? По-моему, она похудела.

— Да, немного.

— Ах, боже мой, — сокрушалась она, — не немного — она очень похудела, смотри, как запали глаза… Что это случилось с ней — плачет, сердится, стала нетерпеливой и, и… ох, боже мой, хочет бросить учение — в театр собирается поступать… Для нее ли это, для нас ли…

Бедная женщина заплакала; я тщетно пытался ее успокоить.

— Прошу тебя, как сына, прошу — поговори с ней, посоветуй не делать этого, не позорить моих седых волос.

Я обещал ей. В кино Лина была очень рассеяна. Она говорила, пыталась шутить, но я видел, что взгляд ее блуждает по залу — она, наверное, искала Харбинова.

Я смотрел на нее, мучался, но молчал.

Мы вышли из кино.

— Лина, с тобой сегодня творится что-то неладное.

— Почему? — удивилась она.

— Вижу, ты рассеяна, что-то тебя мучит.

— Ах, оставь свои вечные подозрения.

— Признайся, что с тобой, спрашиваю тебя как друг, как брат.

— Говорю тебе — ничего со мной не случилось.

— Слушай, твоя мама в этот вечер… — пытался я начать разговор, но она прервала меня:

— Что моя мама… И она, и ты — ограниченные люди, мещане, — не хочу вас слушать, вы мне не нужны.

Я пытался ее успокоить, втянуть в разговор, но она отвечала все более грубо и дерзко. Я делал усилия над собой, но чувствовал, что мои нервы не выдерживают, во мне закипает злость, растет враждебное чувство к ней. О, достаточно три раза сказать человеку: «Ты плохой! — и на четвертый раз он действительно