педаль. Вениамин послушно крутанул. Слишком резко.

Цепь дернулась.

— Медленно! — шикнула Лика.

— Я медленно!

— Это не медленно, это «атаковать».

— Я привык к скорости.

— Привыкайте к инструкциям.

Он замер, но в уголках его глаз плясали смешинки.

— Вы с сотрудниками так же разговариваете?

— Только с теми, кто заслужил.

— То есть со мной.

— Вы открыли новый уровень.

Он наклонился ближе, чтобы посмотреть, как идет цепь. Плечом почти коснулся её плеча. Лика почувствовала тепло его тела и мгновенно стала предельно занята звездочкой. Такой занятой, что могла бы написать диссертацию о звездочке прямо здесь, под фонарем, лишь бы не замечать, как близко его лицо.

— У вас смазка на щеке, — сказала она слишком резко.

— Где?

Он потер другую щеку.

— Теперь на обеих.

— Прекрасно.

— Не двигайтесь.

Лика достала салфетку и машинально потянулась к его лицу.

Вениамин не отстранился.

И это было проблемой.

Потому что когда мужчина не отстраняется, а просто стоит, чуть наклонив голову, и смотрит на тебя тем самым взглядом — внимательным, теплым, с легкой усмешкой, — влажная салфетка внезапно превращается в предмет повышенной эмоциональной нагрузки.

Лика аккуратно стерла черную полоску с его щеки.

— Вы похожи на енота после провального ограбления гаража, — сказала она, чтобы вернуть ситуацию в безопасную зону.

— А вы всегда спасаете енотов по ночам?

— Только если енот занимает руководящую должность и мешает мне завершить тренировку.

— Я мешаю?

— Катастрофически.

— Тогда зачем остановились?

Вопрос был сказан легко. Почти шутливо.

Но повис он между ними совсем не как шутка.

Лика убрала салфетку, опустила взгляд на цепь.

— Потому что вы стояли под фонарем с выражением лица «помогите, я брутальный, но беспомощный».

— У меня не было такого выражения.

— Было.

— У меня было выражение «я контролирую ситуацию».

— Вениамин, у вас на лбу была смазка.

— Это часть контроля.

— Очень концептуально.

Она снова занялась цепью. Теперь всё пошло лучше. Несколько движений, тихий щелчок, осторожный проворот педали — и цепь легла на место.

Лика выпрямилась.

— Готово.

Вениамин посмотрел на велосипед с подозрением, как будто тот мог притворяться.

— Серьезно?

— Нет, я просто провела обряд и жду аплодисментов.

— Я впечатлен.

— Запомните это чувство. Оно называется «благодарность».

Он взялся за руль, поднял заднее колесо, прокрутил педали. Цепь послушно побежала по звездам.

— Работает, — сказал он.

— Удивительно, что происходит, когда применять порядок.

— Вы сейчас припишете себе победу над энтропией?

— Уже приписала. Мысленно оформила акт.

Вениамин поставил велосипед на дорожку и вдруг заметил её руки.

— Вы испачкались.

Лика посмотрела на пальцы. На них действительно остались черные следы смазки. Она нахмурилась так, будто увидела нарушение санитарных норм в операционной.

— Неприятно.

— Дайте.

Вениамин взял у нее пачку салфеток и протянул ей одну. Потом, видимо, решив, что одной мало, вытащил еще три. Потом посмотрел на пачку.

— У вас с собой целая санитарная станция?

— Минимальный набор цивилизованного человека.

— Я езжу с камерой, насосом и шестигранником.

— А салфеток нет?

— Я мужчина.

— То есть без салфеток.

— В моем мире это логическая связь.

— Ваш мир нуждается в реформе.

Она принялась вытирать руки. Смазка отходила плохо. Вениамин наблюдал за этим с таким видом, будто хотел помочь, но понимал: прикоснись он сейчас — и может получить мультитулом по пальцам. Впрочем, мультитул Лика уже спрятала.

— Знаете, — сказал он, — я должен признать: вы появились очень вовремя.

— Я пришла ровно по графику.

— У вас был график спасения меня в парке?

— Нет, но если бы был, вы бы все равно опоздали.

Он рассмеялся.

Смех у Вениамина был неприятно хороший. Низкий, теплый, настоящий. Не тот офисный смех, которым люди реагируют на шутку начальства, чтобы получить премию морально. А живой. Свободный. И у Лики от него почему-то слегка сбился пульс, хотя часы утверждали, что кардионагрузка завершена.

— Что? — спросил он.

— Ничего.

— У вас лицо стало подозрительным.

— У моего лица много обязанностей. Не контролируйте его.

— Оно само мне угрожает.

— Значит, у него хороший вкус.

Вениамин снова усмехнулся, потом оглянулся на темную дорожку, ведущую глубже в парк.

— Я, пожалуй, поеду домой.

— На этом?

— Он исправен.

— Он пять минут назад пережил кризис идентичности.

— Но вы его спасли.

— Это не гарантия. Это отсрочка.

Вениамин поднял брови.

— Вы предлагаете проводить меня?

— Я предлагаю здравый смысл. До дома далеко?

— Километра три.

— Через парк?

— Да.

— В два ночи, после слетевшей цепи, с руками в смазке и эго в травматологии?

— С эго всё нормально.

— Оно просто в шоке и пока не осознало.

— Лика…

— Я бегу рядом до выхода из парка. Потом вы едете по освещенной улице. Если цепь снова решит покончить с карьерой, звоните в такси, а не боретесь с ней как с личным врагом.

— Вы сейчас командуете мной вне рабочего времени?

— Я сейчас предотвращаю повторное происшествие, которое может нарушить мой сон окончательно.

— То есть заботитесь о себе?

— Разумеется.

Он посмотрел на неё внимательно.

— Очень благородно.

— Я вообще великодушна, когда выжата физически.

Они двинулись по дорожке. Вениамин катил велосипед рядом, потому что Лика заявила, что «тестовый запуск без контроля — это путь к новым страданиям». Он не стал спорить, хотя по лицу было видно, что спор застрял где-то на языке и требует выхода.

Первые минуту они шли молча.

Вернее, Лика шла быстрым спортивным шагом, а Вениамин рядом вел велосипед и временами посматривал на неё так, будто заново собирал картину мира.

— Что? — не выдержала она.

— Просто странно.

— Что именно?

— Увидеть вас такой.

— Какой?

— Не в офисе. Не с папкой. Не с выражением «я знаю, где вы ошиблись, но дам вам шанс умереть достойно».

— Я и здесь знаю, где вы ошиблись.

— Да, но сейчас вы в кроссовках.

— Кроссовки не снижают интеллект.

— Я не это имел в виду.

— А что?

Он помолчал.

— Вы настоящая.

Лика чуть сбилась с шага.

Слово прозвучало просто. Без флирта, без привычной насмешки, без попытки вывести её из себя. Именно поэтому оно оказалось