то в какой-то книжке про историю ремёсел. — Сама-то печь пусть будет не разовая, а хоть немного долговечная. Стены выложить из уже обожжённого кирпича — благо, первую партию как-нибудь так, по старинке, спалим, а уж следующие — в готовой печи. Тогда и возиться каждый раз заново не придётся, только загружай да топи.

— Это выйдет уже не костёр, а форменное сооружение! — оживился Полозов, живо схватывая мысль. — Стены капитальные, свод… А как топить? Дровами так и оставим?

— Дровами, чем же ещё. Только… — я хмыкнул, припоминая ещё одну мелочь. — Ты вот что, Михаил Игнатьич — золу да опилки, что от лесопилки остаются, в сырец подмешивай, в глину, самую малость. Прогорает ровнее, да и пустот меньше — кирпич легче выходит, а прочность та же.

— Опилки в глину? — инженер аж отпрянул. — Так он же… прогорит насквозь, дырявый выйдет!

— Не прогорит, если в меру. Проверишь на первой же партии — сделай десяток кирпичей с опилками, десяток — без, да сравни потом, как звенят.

— Звенят?

— А как же! — я усмехнулся. — Готовый кирпич, добро обожжённый — постучишь по нему, а он звенит, как колокольчик, чисто, звонко. А недожжённый или пережжённый — глухо стучит, тускло. По звуку и определишь, какой хорош, какой в брак. Помнишь, как пушку проверяли? Вот так же. Принцип тот же.

Полозов аж рот приоткрыл — то ли от удивления, то ли от восхищения:

— Ну, Александр Андреевич… Откуда вы всё это знаете-то? Ладно бы — золото, руда, а тут — кирпичи!

— Так я ж, Михаил Игнатьич, в своё время много чего повидал, — отшутился я, как обычно, уклончиво. — Давай-ка, чертёж поправляй, да с Богом — приступать пора, а то Ефим Ильич совсем извёлся, сказывают.

— Прямо сейчас и начнём! — заулыбался инженер, сгребая бумаги. — Пойду место размечу, покуда светло.

* * *

К обеду за Протокой было уже не узнать давешнюю глухую полянку.

Колыванов, засучив рукава, самолично вбивал колышки, размечая границы будущей артели — где навес под сушку, где печь ставить, а где — уже и для жилья.

— Так, ребятушки! — покрикивал Ефим Ильич на своих. — Вот отсюда и до вон той берёзы — под кирпич место. А дальше, к лесу — под избы наши. Не тесниться же нам с глиной вперемешку!

Мужики — кто с топорами, кто с лопатами — принялись за дело споро, с явным облегчением: надоело, видать, по шалашам да землянкам ютиться.

— Эх, заживём! — весело гакнул один из беглых, светлобородый Пантелей, тот самый, что всё про коровушек мечтал. — Изба своя, печь кирпичная — чем не хозяин?

— Цыц, размечтался! — беззлобно осадил его Колыванов. — Сперва для дела кирпич сложи, а уж потом об избах думай.

Полозов же, вооружившись саженью да колышками, деловито вымерял площадку под саму печь, то и дело сверяясь с чертежом, который держал под мышкой, точно икону.

— Тут вот дымоходы пойдут, Ефим Ильич, — показывал он рукою по земле. — А тут — свод. Глубже копать надо, под самый под…

— Сделаем, барин… то есть, Михал Игнатьич, — поправился Колыванов, шмыгнув носом. — Люди у меня привычные, покопать — не привыкать.

Работа спорилась. К полудню на месте будущей печи уже темнела приличных размеров яма — Колыванов расставил людей по двое, и лопаты мелькали без остановки, сменяясь через каждый час, чтоб не выдыхались.

— Э-эх, ходь-веселей! — покрикивал десятник, коренастый мужик по прозвищу Кувалда, отирая пот со лба. — Тут не глубоко, братцы, до вечера управимся!

Земля здесь была податливая — суглинок, местами с песчаными прослойками, копалось легко. Полозов то и дело подходил с саженью, промерял глубину, придирчиво щупал стенки:

— Вот тут, ребятушки, поглубже ещё возьмите — под дымоходы яма должна пошире выйти, не то тяги не будет.

— Сделаем, Михал Игнатьич!

Я прохаживался неподалёку, поглядывая то на работу, то на разложенный чертёж, и уже прикидывал, сколько дров понадобится на первый обжиг, когда со стороны ямы вдруг послышался сбитый, недоумённый голос:

— Эй! А ну, погоди-ка…

Один из мужиков — молодой, из недавно пристроившихся, забыл, как звать — остановился, опершись на черенок лопаты, и хмуро вглядывался в развороченную землю.

— Чего там? — подошёл Кувалда.

— Да вот… доска какая-то. Гнилая совсем.

Действительно — из земли торчал край почерневшего, полусгнившего теса, явно не природного происхождения. Работа тут же замерла, все столпились вокруг.

— А ну, аккуратнее копай, — я подошёл ближе, присел на корточки. — Не круши почём зря, посмотрим сначала, что там.

Мужики послушно взялись расчищать землю уже руками да лопатами плашмя, без размаху. Доска оказалась не одна — целый настил, наскоро сколоченный, судя по виду — лежал он тут не первый год, дерево совсем истлело, крошилось под пальцами.

— Никак, крышка какая, — почесал в затылке Кувалда. — От погреба, что ли?

— Или от колодца, — предположил кто-то.

Полозов, забыв про чертежи, тоже присел рядом, с любопытством разглядывая находку.

— Странно, Александр Андреевич. Тут же глушь была, до нас — ни единой души не жило, вроде…

— Вроде, — согласился я, хмурясь. — Тунгусы стойбищ здесь не ставили, я у Ивана спрашивал. А доски эти — явно не их работа, топором тёсаны, по-русски, знать бы ещё, давно ли…

Настил приподняли — с треском, кусками, дерево совсем расползалось в труху. Под ним открылась неглубокая, аккуратно выложенная камнем яма — то ли погреб, то ли схрон.

— Пустая, — разочарованно протянул кто-то из мужиков, заглянув внутрь.

— Погоди, не пустая, — я всмотрелся. На дне, среди осыпавшейся земли и палой листвы, что-то тускло блеснуло. — А ну, посвети кто.

Принесли фонарь. Опустившись на колени у самого края, я разглядел — старый, окислившийся до черноты жестяной короб, размером с небольшой сундучок, а рядом с ним… кости. Явно человеческие — берцовая, судя по всему, да обрывок истлевшей ткани.

Мужики разом притихли, кто-то торопливо перекрестился.

— Свят-свят… — прошептал Кувалда. — Покойник тут, что ли?

— Похоже на то, — я выпрямился, отряхивая колени. — Что ж… Прекращаем на сегодня копать в этом месте. Печь чуть в сторону поставим, вот тут хоть бы, — я указал рукой на соседний, более сухой пятачок. — А здесь всё аккуратно расчистить,