в городе, было много людей, еще и праздник. Я маневрировал – ногами, и руками, и ключицами, и глазами, и всем телом – и улыбался всем.

Батюшка, статный, высокий, в черном и с черной бородой, с простым белым крестом, сидел во главе стола, рядом с ним сидели мужчины, вместе со мной человек пять, за нами женщины, человек двадцать пять – тридцать. В больших окнах почти вплотную виднелась огромная белая церковь и летел крупный снег. И я любовался нашей картиной и нашим вневременьем. День был самый что ни на есть сегодняшний, но при этом и безо всяких противоречий он разворачивался и сто пятьдесят, и двести лет назад… Хозяюшки-прихожанки наготовили и наметали еды на стол столько, как будто мы решили отметить все зимние праздники сразу и даже весенние начать отмечать. Я ел вместе со всеми, по возможности прекращая жевать во время тостов, и чувствовал, как от нынешней рождественско-крещенской оттепели и от нашего застолья просыпаются деревья над рекой, как волнуются подо льдом рыбы и думают: что ли пора нереститься? – как от каждого берега и изгиба поет лед и думает: вскрываться или все-таки подождать?.. Койыкъёс!… Ко! Йык! Ёёёс!…. – произнес про себя уже я… Ключи и отмычки внутри и снаружи меня поворачивались и поворачивались, пароли назывались и назывались – и я решил, что, вернувшись домой, попробую уже наконец заглянуть вглубь того самого крика, вопрос изучить, а текучку свою поставить на паузу.

Но не заглянул, не поставил, потому что сразу после обеда позвонил батюшка уже мой собственный и сказал, что потерял в своей квартире пульт от телевизора. Если бы он мог наклоняться и ползать, как я, – он бы его, конечно, нашел, наверняка уронил с ночи между креслом и кроватью. Но он далеко не всё теперь может. И я пошел к нему на другой конец города, пусть это и не так далеко, но все равно не телепортация, еще и гололед. А потом устал. А потом, усталый, вернулся домой, неожиданно снова голодный, готовил, ужинал, прибирался на кухне, до самого сна работал за столом, наконец заглушил ноутбук, разделся, слабеющей рукой зажег свои любимые палочки «Королева ночи», «Прана» и «Эротика», спасибо Лере, прислала мне на Рождество, у нас их не продают, и бухнулся спать, обхватил вторую подушку, раскладушка наинежнейше скрипнула, она всегда за меня…

4

Вечером следующего дня, в очередную рабочую пересменку, чтобы чуток подвигаться, я разбирал новогоднюю елку, она стояла на кухне на синей двухсотпятидесятилитровой бочке – стратегическом запасе воды в доме. Игрушки, мишуру, гирлянду упаковывал по пакетам и коробочкам, в которых они живут в платяном шкафу. Елку поцеловал и разобрал на три части, загнул ее ветки, убрал ее в пакет, протер бочку, подмел пол. А белотканевого ангела на магните – он был на макушке елки вместо звезды – отнес и примагнитил на входную дверь в прихожей своей квартиры. Мне его когда-то подарили друзья в честь своей свадьбы, и этот ангел живет на моей двери весь год, только в новогодние дни перебирается на елку, и мне так нравится с ним жить!.. Пели и пели ветры в окнах, поземка свистела, крутилась, будылья в снегу причудливо гнулись, огромный старый дуб на соседском дворе в упор на меня смотрел, соседей в деревянной двухэтажечке уже снесли, но он остался, все мои занавески были уже задернуты, я сумерки в окнах не люблю, но за занавесками было еще светловато. Пели, и пели, и пели… И я понял, что время пришло. Прицепив на дверь ангела, а пакеты с елкой и игрушками убрав в шкаф, я взял с полки удмуртско-русский словарь.

5

Коик… Нет такого слова. А койык?.. А койык есть. Это лось. А я и не сомневался, что сложится. Значит, кто-то где-то зачем-то на удмуртском окликает лосей и подключает к этому еще и меня. Я давно живу безо всяких границ и всему верю, просто не всё беру на борт. Во всяком случае, точно ко всему прислушиваюсь. Я бы и мечтал об этих границах, а в юности их горячо придерживался, воевал за них – за границы между домом и улицей, между физикой и желаниями, между бодрствованием и сном, между умением и неумением, знанием и незнанием, потерей и обретением, помощью и помехой, тревогой и покоем, ну и так далее, – но по мере протекания жизни эти границы упорно от меня сбегали, самораспахивались, хоть я и очень боролся за то, чтобы они были, но они таяли и растаяли, и не за что больше бороться. И теперь вот в свои сорок семь лет я живу среди полного безграничья. Какие плюсы? – а всё возможно, и ты непобедим. Какие минусы? – ты не несчастен, вот это точно, но и назвать счастливым себя не можешь. Обычный расклад наблюдательного вдумчивого взрослого человека, необязательно писателя. Ты волшебник, ты в силах, ты всему веришь, поэтому все верят и тебе. Разве это плохо? Конечно нет.

Хорошо, принимается: койыкъёс – это лоси на удмуртском языке. Теперь возникает вопрос – пройти мимо или нет?

Второй вопрос идет следом: а если нет – тогда что? – ничего или что-то?

Следом третий: а тебе хочется не пройти мимо?

И четвертый: ты можешь позволить это себе?

Постскриптум. И пятое вдогонку. Если границы не устеречь – может быть, тогда правильнее всего для взрослого вдумчивого человека как можно скорее оставить это дело – дело наведения и охраны их, и путь к спокойному человеческому счастью именно в этом. Одного лишь здоровья – физического и психического – отмена границ не должна касаться: за этими границами неизменно нужно следить, пока хочешь жить.

6

Допустим, из-за стола мне до следующего вторника не встать, почти неделя времени. Ну и ладно. Разве кто-то кому-то сказал, что лосиный вопрос горит? И потом-то же встану! Помню, читал, когда мне не было еще двадцати, ижмо-колвинские коми эпические песни в библиотечной зеленой книжке. В одной из них паренек по имени Сэро Ёвлё спал в своем чуме десять лет и видел во сне, как по тундре на расстоянии трехдневного перехода отсюда бежит красная пышнохвостая лисица. Он проснулся, для начала поел, потом позвал всех десятерых своих пастухов, которые пасли его десятитысячное оленье стадо, парень был очень богатым, – и сказал, что ему надо сниматься с места и лисицу поймать. Дальше на трех страницах ему ловят и запрягают самых быстрых ездовых оленей, он пристегивает к ним мамонтовую нарту, отправляется в путь, пребывает в пути, ищет лисий след, находит его, а на четвертой странице Сэро Ёвлё настигает лисицу, хватает, укладывает на свою нарту… И надо заметить – это только начало истории, страниц впереди гораздо больше…

Так. И куда ехать? В Воткинск? Пожалуй… Я ведь перед своей первой встречей с криком «Лооооси!» засыпал под фильм о Чайковском и Воткинске. И я через ноутбук купил себе в тот же вечер билет на поезд Петербург – Ижевск, проезжающий по четным сквозь ближайшую к моему городу станцию, мне до нее сорок семь километров на пазике через лес, отправление через восемь дней. Прибытие в Ижевск почти в восемь вечера. От Ижевска до Воткинска пятьдесят четыре километра, доеду на такси, чтобы ночевать сразу же на месте. Выбрал гостиницу в Воткинске, забронировал одноместный номер.

Когда тебе затяжно и неизменно грустно – ты и свободнее, и сильнее всего. Странный, но безусловный закон человеческой жизни. Да и не странный вовсе.

7

В Воткинске когда я очутился – первым делом, конечно, навалялся в номере и выспался. Встал и умылся уже ближе к полудню. Кофе себе в стакане развел, у меня всегда с собой есть дорожный запас в красном пузыречке из-под сиропа от кашля и дорожный сахар в синей коробочке с Родиной-матерью из-под волгоградских монпансье, есть и дорожная ложечка, то есть две ложечки в одном оранжевом чехле – одна с гербом Самары, а другая с гербом Нижнего Новгорода, обе мне подарены… А вода – в коридоре в кулере… Пил, глядел из окна на город, думал о том, куда же мне пойти.

Я в Воткинске бывал очень часто –