меня к следующему фонарю – он и не заметил, что меня с ним не было целую жизнь.

Он не оглядывается. Это я хочу оглянуться – чтобы посмотреть на того, кто вернул меня из зимы. Нет, не разглядеть, лунный свет бьет в глаза. То ли я вижу какой-то нечеткий силуэт, то ли сам себе его придумываю.

Но даже если ничего не вижу, я все равно слышу звук. Что-то знакомое. Дорогое.

Кажется, это гул двигателя.

– Ты что, совсем долбанулся?! – орет испуганный голос того, кто на этот раз меня обнаружил.

Да, человек. Это я! Я долбанулся!

Скажи мне, пожалуйста, это еще раз! Можешь даже говорить не переставая.

Уже в кабине грузовика, когда снова стало можно думать, я как раз и подумал. Подумал: просто совпадение. Случайность. Две. Две счастливые случайности. Меня вытащили тогда и вытащили сейчас.

И луна здесь совершенно не при делах. Потому что, ведь если при делах, значит, кто-то идет за нами по пятам в лютые морозные ночи, когда на небе висит огромная, страшная и желтомордая.

А если так, я бы совершенно не хотел об этом помнить.

лето. Ксения Буржская. Наташенька и огонь

– Наташенька, Наташенька, – шепчет он. И руки свои липкие протягивает.

– Ты выпил, леший? – спрашивает она. В маленькое окошечко видны только круглые локти и недовольный рот.

– Выпил маленько! – Виталик сует в окошко большую мозолистую руку, но Наташа отстраняется. – Праздник же, – виновато говорит он.

Наташенька дуется.

– Ты мне обещал, – говорит она. – Зимой еще.

– Мм?

– Ты говорил: вот будет лето, я тебе бизнес подарю. Ларек открою. А ты будешь жить, Наташа, радостно и смотреть в окно, а не в эту вот… щель. – Наташа отталкивает его руку, и та замирает по ту сторону окошка.

– Так я открою. Открою, Наташ.

– Ой, да иди в жопу, а. Мне поссать пора. – И окошко захлопывается.

Наташа встает – колени от долгого сидения даже скрипят, с трудом протискивается между прилавком и всякими коробками с товаром, плечом толкает скрипящую дверцу сзади, та с размахом распахивается и громко бьет железом по железу.

Наташа обходит ларек и, не глядя на Виталика, устремляется в сторону продуктового. На нем вывеска: «Ирина». Половина букв не горит, надо лампочки поменять, поэтому выглядит как «И. на».

На Наташе короткая синяя джинсовка, красный топ с вышивкой, короткая джинсовая юбка и белые кроссовки.

Виталик поправляет кепку, устремляется за ней.

– Эй, ну чего ты, – говорит он и цепляет ее за плечо. – Ну чё ты, чё ты?

Наташа оборачивается. Лошадиный хвост белых, свежеокрашенных волос обнимает ее левое плечо.

– Мне вон даже ссать противно в магазе, названном именем твоей бывшей, – обиженно говорит она. – Чем я хуже-то?

– Ты ваще лучшая, – говорит Виталик и притягивает ее к себе. От него пахнет водкой и одеколоном.

Наташа утыкается носом в его щетинистую шею.

На нем ужасная жилетка с карманами, из одного кармана особенно воняет бычками: он любит туда складывать, чтобы потом, когда сиги кончатся, еще бычки посмолить. Наташу это ужасно бесит – он вроде не бедный, чтобы вот так. Виталик ей на это говорит, что потому она и не бизнесмен, а он да.

– Я с Игорем перетру, – говорит он ей.

– Ну пойду тогда поссу, – кивает она.

– На Ивана Купалу придешь? – кричит он ей вслед.

– Сначала дела порешай, – отвечает Наташа спиной.

Виталик прыгает в тачку, заводится, падла, не с первого раза, едет в Гараж. Там уже дым коромыслом, пьют, толкают бильярдные шары и трут – громко, слов не разобрать. Виталик находит Игоря, тот в идиотском свитере с лошадьми, а, между прочим, июль, но ночи зябкие.

– Слышь, почем твой ларек на Фрунзе, я хочу его купить, – закидывает удочку Виталик.

– Не интересно, – отмахивается Игорь и перекидывает кий через ладонь.

Виталик подходит с подветренной, начинает немного бычить:

– Как чела тебя прошу, давай мирно. Мне этот ларь нужен.

Игорь смотрит на него невежливо, но не враждебно.

– Друг, ну представь, я прихожу и говорю: продай мне свою «Иринку». А ты чё?

– «Иринку» не могу, это мое основное дело. Но мне ларек потому и нужен, Наташку бесит «Ирина».

– Чё? Ты всерьез, что ли, из-за этого? Так поменяй название.

– Не могу название. Это бренд.

– Чё это?

– Ну короче, продашь или нет?

– Или бабу поменяй.

Виталик уходит расстроенный. Надо бы вломить этому Игорю арматурой, да у него временно ресурсов нет – за ним и так менты приглядывают.

Какой-то из ближайших вечеров – Иван Купала. Виталик до конца не уверен, что это за праздник, зачем прыгать через костер и почему нужно искать папоротник, но он подъезжает к ларьку накануне, достает лом с заднего сиденья и под одной отколупывает буквы под звонкий Наташкин крик.

– Ты чё, совсе-е-е-ем? – орет Наташка, а Виталик молча сбрасывает вниз «р», «а» и «ё», а «к» чуть Наташку не прибивает.

Потом берет аэрозольную краску (Наташка хватает его за рукав и виснет на нем, но Виталик ее отбрасывает на капот своей «девятки») и пишет прямо по канту ларька: Н А Т А Ш Е Н Ь К А.

– Все, – говорит он, закончив писанину, – теперь это твой ларек.

– Правда, что ли? – спрашивает она. – Ты правда купил его, и я могу больше не работать?

– Можешь, – говорит Виталик, но как-то не очень уверенно. – Но не сразу. Надо ж тебе замену найти.

Наташа кивает, она очень рада, елки-палки, наконец-то дельный мужик. Будет ее третьим мужем, она надеется, что последним.

В пролесок у реки в ночь Ивана Купалы Наташа с Виталиком идут вместе.

Он держит ее за руку, кожа шершавая. Футболка со стоячим воротничком. На ней написано «Лакоста».

Впереди в частоколе из черных стволов и ярко-синего неба горит оранжевый треугольник огня.

– Будешь прыгать? – спрашивает Виталик, но Наташа мотает головой: боится подпалить лошадиный хвост.

– А я попробую, – и Виталик сует ей трубу и торбу. – На, подержи.

– Жопу не подпали, – напутствует его Наташенька и сразу же вспоминает, что ей не нужно теперь работать в ларьке, ну разве что какое-то время, самое небольшое.

Виталик неуклюже прыгнул, чиркнул носом ботинка землю и растворился с другой стороны, как будто огонь прибрал его с лица земли. Наташа хотела искать его, но тут и конкурсы начались. «Кто папоротник найдет, тому счастье будет и справедливость», – сказала бабка какая-то беззубая и в платке. И Наташка пошла в лес с остальными девками. Сначала они шли и просто прихлебывали, бутылочек вроде было несколько, и все почему-то вспотевшие. Почему-то в таких анимациях, думала с досадой Наташка, только девки участвуют вечно, хотя, поди, за мужиками сюда и пришли. В груди у Наташи стало тепло, как водки выпила, от мысли, что хотя бы этой проблемы у нее уже нет. Немного бесило шляться по лесу с трубой и торбой, но можно было и потерпеть.

Задумавшись про все это, Наташа не заметила, как отстала и пошла, как казалось, на его голос. В ельнике мелькнуло что-то и тут же погасло, как ни светила она фонариком своего телефона. Еще два шага – и перед ней из тени вышла лисица. Наташа вздрогнула: как-то ее пытались задрать собаки. Но взгляд у этой был не собачий – не завистливый, но и не злой.

– Пых, – сказала лиса. – Пых, пых, пых.

Наташа почувствовала, как у нее во лбу вырастает пульсирующий третий глаз – где-то между лбом и сознанием, даруя способность увидеть то, что скрыто под покрывалом ночи.

– Ты ищешь истину, которой уже владеешь, – сказала лиса. – Эта ночь лишь напоминание о том, что всё тайное однажды становится явным.

Наутро башка гудела как колокол. Третий глаз гноился – наверное, в этом дело. Сначала пришел Игорь и спросил, дескать, что за дела, но невежливо. Наташка закинулась цитрамоном и невежливо указала,