солнца, – зачем-то объяснила Ксюша. – Круглое и сдобное как способ скорее призвать…

– Пойдем домой, – прервала ее Алена и первой зашагала к выходу с ярмарки.

Дома Ксюша бездумно повтыкала в телефон – подружки постили блины, новостная лента постила всякий адок – и вернулась к комментариям рецензента. А там и не заметила, как наступил вечер. Сумерки сгустились за окном. Алена подозрительно затихла у себя в комнате. Обычно она врубала музыку, что-нибудь энергичное и без слов, и даже подтанцовывала в такт, а старый пол их квартиры скрипел. А тут – ничего.

– Может, пиццу закажем? – спросила Ксюша, заглядывая через порог.

В спине неприятно хрустнуло от долгого сидения.

– Хрустит, – заметила Алена.

Она стояла у окна. Свет остался выключенным. Только снаружи горели фонари, и снег падал хлопьями.

– Да, надо в бассейн записаться, – Ксюша еще раз болезненно потянулась. – Так что думаешь? Пицца и сериал?

– Хрустит… – повторила Алена и обернулась.

В руках она держала мешочек с ярмарки. Глаза у нее лихорадочно блестели.

– И шепчется, – чуть слышно договорила она и протянула Ксюше мешочек.

Ксюша попятилась, но мешочек взяла. Под напряженным взглядом Алены поднесла к уху. Сушки внутри стукнулись друг о друга.

– Слышишь? – Алена требовательно схватила Ксюшу за запястье.

Кожа была сухая и горячая.

– Ты не простудилась, часом?..

Алена выхватила мешочек, вдохнула глубоко, словно с силами собралась, и дернула кончик завязки. Замерла так, разглядывая содержимое мешочка. Оттуда слабо пахло сухим хлебом.

– Давай, наверное, пиццу отложим, лучше я бульон тебе сварю, – растерянно пробормотала Ксюша.

На пороге ее догнал громкий хруст. Алена так и осталась стоять посреди комнаты. В пальцах она вертела надкусанную сушку и внимательно ее рассматривала.

– Перестань дурить и надень носки теплые, – попросила Ксюша, не стала дожидаться ответа и пошла размораживать курицу.

Бульон получился отличный. С кусочками мяса и свежим укропом. Пока курица размораживалась в микроволновке, а потом варилась, лениво булькая, Ксюша слушала лекцию по масленичным закличкам. Их записи, трескучие и шумливые, заполняли маленькую кухню женскими голосами: А мы Масленицу дожидаем-дожидаем. Мы в окошечко поглядаем-поглядаем. Сыр и масло в глаза увидаем-увидаем. У Ксюши даже мурашки бежали по рукам.

– Бульон готов! – крикнула она в коридор, когда мясо в кастрюле отошло от костей. – Тебе хлеб порезать? Или ты с сушками?..

Ответа не последовало. Ксюша выключила лекцию, и в кухне сразу стало мертвецки тихо. Да что там в кухне. Во всей квартире.

– Ален, иди давай, остынет же! – позвала Ксюша еще раз.

Но ее голос без поддержки голосов невидимых женщин утонул в густой тишине. Ксюша выглянула в коридор, попробовала позвать снова, но в горле пересохло. И она пошла так – хватаясь за стену, чтобы не оступиться. Знакомые четыре шага. Справа будет дверь в туалет и ванную. Потом еще два шага – спальня Ксюши. А через шесть шагов слева – спальня Алены. Дурацкая планировка, не квартира, а вагон. Алены в комнате не было. Все тот же зеленый плед на кровати, стопка книг прямо на полу, баночки-свечки, баночки-кремы. Серая плюшевая пижама, сброшенная на коврик у гардероба.

Пока Ксюша обдумывала увиденное, пальцы сами собой искали Алену в списке вызовов телефона. Раз – гудок, два – гудок, шесть – гудок, десять – гудок, абонент не отвечает, продолжаем вызов. Черт. Что-то жужжало под горкой одежды. Ксюша наклонилась, разворошила ткань, пахнущую знакомо и сладко, сунула руку в карман. Достала телефон, оставленный там. На экране светилась дурацкая фотка – селфи с плюшевой короной на голове и подпись: Ксюшик.

Она скинула сама себя и медленно села на край кровати. На кухне само собой щелкнуло и заиграло.

– А мы Масляницу дожидали-дожидали, душе, дожидали! Сыром, маслом гору укладали-укладали, душе, укладали! А мы Масляницу устречали-устречали, душе, устречали! Ой ты, Масляница, растянися-растянися, душе, растянися! А мы Масляницу дожидали…

До полуночи Ксюша пыталась выйти с Аленой на связь: звонила общим подругам; звонила подругам индивидуальным; писала Алене во всех мессенджерах; писала Алене во всех соцсетях, которыми она пользовалась; писала Алене в соцсетях, которыми она не пользовалась.

Сообщения закипали. От – Ты куда делась, коза? До – Ален, срочно позвони, это что за пиздец?! Ни одно сообщение прочитано не было. Подруги удивленно отнекивались: ничего не знаем, это вы вечно склеенные, мы-то тут при чем?

К полуночи сил в Ксюше не осталось. Она измочалилась тревогой так, что дрожали пальцы. Бульон в кастрюле покрылся жирной пленкой. Ксюша слонялась по пустой квартире. Включала свет то в ванной, то в туалете. Заглядывала в гардеробную. Вдруг Алена дурит и прячется? Было страшно, но Ксюша старательно злилась. У нее защита на днях, ей нужны поддержка и забота, а нервотрепка не нужна. За злостью легче было спрятать тревогу, но та проникала между раздраженными мыслями. Оставалось последнее, запрещенное средство поиска. С родителями Алена практически не общалась, но вдруг так перемкнуло, что взяла да и махнула в гости?

Ксюша поискала в списке контактов номер чужой мамы. Решительно нажала вызов. Вместо гудков из динамика донесся сухой хруст. Скрип. Шепот. Ксюша оборвала дозвон и швырнула телефон в угол. И себя тоже швырнула, только на кровать. Уткнулась в подушку лицом. И заснула раньше, чем удивилась – от наволочки ощутимо пахло костром.

Ксюше снился пожар. Тлело постельное белье – светлое в синюю полоску. Языки пламени поднимались тонкими лентами, ползли от кровати к тумбочке, по ножкам стула к столу и шкафу. Коврик у гардероба горел жадным огнем от краев к центру. Ксюша залюбовалась им и собой в отражении зеркала – волосы разметались, скулы заострились, припухли обожженные жаром губы. Оранжевые, желтые и красные блики плясали по лицу, искажали черты.

«Ярче! – подумала Ксюша. – Гори ярче!»

И дернула на себя дверцу гардероба. Внутри, там, где Алена хранила платья, прямо на плечиках висело лохматое чучело, огонь подбирался к его цветастому подолу, но медленно, слишком медленно.

– Гори! – приказала Ксюша. – Еще ярче!

Пламя нужно было покормить. Ксюша бросилась по коридору, заполненному дымом, к себе в спальню, схватила испещренные бессмысленным текстом листы и побежала обратно, пока огонь не потух. Чучело следовало сжечь! Ярче! Быстрее! Ксюша стояла на пороге пылающей комнаты и бросала листы в огонь, а тот пел ей и ластился к ногам.

«Диссертация, – подумала Ксюша, выныривая из сна. – Я сожгла свою диссертацию».

Через распахнутое окно в комнату лился прозрачный зимний свет. И морозный зимний воздух. Ксюша ойкнула. Подскочила, захлопнула форточку, вдохнула поглубже и на выдохе жалобно позвала:

– Алена-а-а!..

Никто не отозвался. На языке от вдоха остался горьковатый привкус. В комнате пахло гарью.

– Это от свечей, – объяснила она самой себе. – Алена вечно жжет свечи. Вот и пахнет. – Помолчала немного и попросила: – Перестань, пожалуйста.

Полезла в угол искать телефон. За ночь никаких сообщений от Алены не пришло. И чужая мама не перезвонила. Ксюша потерла виски, голову ломило, как при мигрени. И в ушах подозрительно шумело. Не шумело даже, а шептало. Ксюша отмахнулась от этого шепота. Присела у вещей Алены, принялась потрошить карманы. Вдруг записочка? Вдруг билет какой? Вдруг хоть что-нибудь?

Вместо билета среди одежды лежал мешочек. Чертов мешочек.

Ксюша взяла его кончиками пальцев, как опасную гадину. От сушек в мешочке остались только крошки. Раньше Алена не была замечена в любви к сухому хлебу. Ксюша вытянулась на полу, закрыла глаза. Куда бегут, когда пропадают люди? В поисковый отряд? В полицию? К бабке-гадалке? В памяти вспыхнула ряженая цыганка, похожая на язык пламени. Ксюша отмахнулась от нее и открыла глаза. Под кроватью в самом пыльном углу лежала одинокая сушка. Укатилась, наверное. Гадина такая. Ксюша извернулась червем, потянулась и схватила, вытащила наружу.

Сушка была кругленькая и румяная. Во рту мгновенно собралась слюна. Взять и попробовать сушку на зуб. Сгрызть до последней крошки. Вот только съедобные сушки не скрипят. А скрип их не оборачивается шепотом, не становится настойчивее и громче. Ксюша сглотнула слюну и поднесла сушку к уху.

– Агу, вясна, агу, красна… – доносилось из дырчатой сердцевины. – Пошто ты нам принясла?..

Хотелось кричать и выть. Хотелось раскрошить сушку зубами. Хотелось