Понимаю, что стоит рвануться слишком сильно, то металлическое кольцо на шее затянется до щелчка. А дальше последует короткий хруст в позвонках, и всё закончится. Простой выбор: один неверный угол и либо свобода, либо смерть в два движения.

Пока ведут к двери, слышу, как по ту сторону топчутся, шаркают сапогами по доскам:

— Принц не давал приказа выводить её на улицу. Ты что, оглох, Мар?

Голос мужской, низкий, раздражение проступает в каждом слове.

Один из охранников открывает дверь та распахивается резко, в глаза бьёт яркий солнечный свет. На пороге спиной ко мне, стоит мужчина, высокий, плечистый, в тёмной одежде. Он не оборачивается, разговаривает с Рогнаром, чей силуэт топорщится чуть поодаль.

— Я сказал ясно: приказа не было. Куда ты собираешься её вести?

— Принц дал мне право действовать по своему усмотрению, — Рогнар отвечает мягко, как всегда, когда готовится перешагнуть через чьи-то границы. — Его единственное условие: эрида должна остаться целой. Всё остальное на моей совести.

— На твоей совести? Тогда сам и отвечать будешь, если что-то пойдёт не так.

Рогнар дёргает уголком губ, не отводя взгляда:

— Ответственность я беру на себя, Теоден. Доложи Его Высочеству, если считаешь нужным. Мне нечего скрывать. Всё, что я делаю с этой эридой для дела, не для забавы.

Так значит, этот мужчина — Теоден и верный подчинённый принца. Они перебрасываются словами, как будто решают судьбу не живого существа, а мешка с зерном. Каин очевидно запретил выводить меня наружу, держал в охотничьем доме, подальше от чужих глаз. Для него порядок похож на стену между властью и беспорядком: каждый должен знать своё место. Даже я, хоть и вне закона, всё равно существую в рамках его правил. Рогнару такие рамки не по нутру. Его волнует только возможность проверить очередную теорию и вряд ли он собирается устроить мне банальную прогулку на свежем воздухе.

— Хорошо, Мар, но я пойду с вами. Принц не любит, когда его приказы толкуют слишком вольно.

Алхимик смотрит на мужчину с явным раздражением, щурится, будто готов возразить, но передумав, резко кивает. Теоден чуть отходит в сторону, уступая дорогу. Я прохожу мимо него, но в последний момент оборачиваюсь, чтобы разглядеть: серые глаза, крепкие плечи, знакомая угловатая челюсть. И вдруг узнаю — это тот второй всадник из леса. Тот, кто стрелял в меня и задел стрелой руку.

Он дёргает уголком рта, чуть ухмыляется, замечая, что я его узнала.

Рогнар щёлкает пальцами, нетерпеливо, как будто уже потратил на спор лишние минуты.

— Не задерживайтесь. Мы идём в мою лабораторию, тебя там ждёт кое-что интересное, эрида.

Лаборатория. Значит, очередная выжимка слезы. Смотрю ему в затылок на слипшиеся седые волосы, как у старого волка. Он так спешит, что едва сдерживает улыбку. Эта жадность к слезе — его личная страсть, его азарт, ради которого он пренебрегает приказами, безопасностью, даже страхом перед принцем. Всё, что ему нужно, это результат, а что будет потом не имеет значения.

За спиной ощущаю напряженное присутствие Теодена. Он идёт чуть в стороне, не сбавляя шага, не выпускает меня из поля зрения, будто ждёт, что я рванусь и попытаюсь отомстить за ту стрелу. Внутри мелькает почти приятная мысль, что даже скованная, даже уставшая, я все ещё держу этих людей в напряжении. Но трезвость приходит быстро: за всё это время ещё не было ни единого случая хотя бы попытаться бежать. И каждый день, каждый час шанс улизнуть становится меньше. Иней уже ползёт от груди к рукам и шее. Его не видно под одеждой, но я чувствую, как тонкая корка покалывает кожу на костяшках пальцев.

Мы поворачиваем за угол, проходим мимо тёмного арочного прохода, из него выходит служанка, кажется совсем юная, с тонкой светлой косой. В руках у неё глиняная миска. Она едва не сталкивается с нами нос к носу и замирает. Глаза её расширяются, когда взгляд цепляется за меня. Девушка несколько секунд стоит неподвижно, дыхание сбивается, щёки бледнеют.

— Эрида! — вдруг выкрикивает она, голос ломкий, взвинченный. — Это чудовище, это… это из-за таких, как она, моя сестра боится в лес ходить! Вы зачем её привели⁈ Почему она здесь⁈

Слова будто бьют в грудь. Охранник рядом сжимает цепь сильнее, толкает меня вперёд, но служанка вдруг делает шаг вбок, хватает миску обеими руками и с размаху бросает мне в лицо. Всё происходит слишком быстро. Из-за цепей я не успеваю ни уклониться, ни прикрыться: тяжёлая глина бьёт в голову, во лбу вспыхивает боль, слышится хруст.

Суматоха поднимается сразу. Стражник, стоявший на посту, бросается к служанке. Охранник хватает меня за локоть так, что чуть не выворачивает руку, Рогнар рычит сквозь зубы, а Теоден оказывается рядом в одно мгновение.

— Уйди отсюда, — бросает он служанке резко, сжимая её плечо, — ещё раз тронешь пленную, то будешь сама на цепи, поняла? Стража, уберите её с дороги. Кто позволил ей сюда выйти? Кто за этим двором следит?

Один из стражников начинает оправдываться, другой хватает девушку и пытается увести её.

— Почему её не казнили? Зачем держите среди людей⁈ — выкрикивает она, вырываясь из рук стражника. Голос её срывается на крик, по щекам текут слезы, но она не отступает. — Вы все будите прокляты!

Так хочется закатить глаза. Прокляты, конечно, все будут прокляты. Вот уж действительно, что люди навыдумывали о нас за эти столетия… Слушаю её крик, и внутри поднимается что-то среднее между усталостью и досадой. Надо же жить в мире, где одной моей тени достаточно, чтобы кого-то трясло от страха и ненависти.

На её вопли сбегается другая прислуга: кто-то выглядывает из окон, кто-то выходит из-за угла, несколько человек столпились у стены, не решаются приблизиться.

Теоден подходит ко мне ближе, оценивает ссадину на лбу.

— Стоишь? Держишься? — спрашивает, и только сейчас я понимаю, что отвечать тут не обязательно. В его эмоциях нет ни страха за меня, ни жалости.

Не ожидая ответа, он оборачивается к Рогнару.

— Ты доволен? Это твоя инициатива, Мар! Думал, тут никого не будет на рассвете?

Рогнар щурится, видно, как ему всё происходящее противно, но он не спорит. Стража разгоняет набежавших на крики людей, кто-то оттаскивает служанку в сторону, кто-то пытается перекрыть ей рот, но она всё равно вырывается, бросает в мою сторону ещё что-то злое.

— Что здесь происходит?

Всё движение на дворе будто замирает.