насколько шустрый, настолько же и хрупкий, и достаточно пустяка, чтобы его убить.

Птица взметнулась ввысь, пролетела несколько метров и затем грянулась оземь, недолго потрепыхалась и испустила дух.

Собаки тут же набросились на нее.

Нам пришлось пару раз свистнуть, чтобы привести их в чувство.

С первой добычей в торбе мы снова двинулись в путь.

Наша бравая свора по-прежнему бежала впереди.

Но с другой добычей нам не везло почти до самого конца дня, когда мы, еще издали, вдруг услышали заливистый лай. Мы тут же прибавили шагу.

В скором времени откуда-то снизу донесся неистовый шорох веток вперемешку с пронзительным гавканьем: вся эта кутерьма происходила у подножия находившегося перед нами склона.

Мы посмотрели вниз.

Маленький, месяцев, наверное, пяти, олененок улепетывал со всех ног, а собаки гнались за ним следом.

Он был совершенно белый. Олененок-альбинос.

Несколько секунд мы с Мансуэто, замерев, потрясенно созерцали эту картину, а затем я несколько раз свистнул собак, и погоня прекратилась.

Феделе и Пане подбежали к нам.

Мой друг снял у меня с плеча ружье для серьезной охоты.

Олененок резво проскакал около двухсот метров и затем остановился, оглядываясь назад и тяжело дыша.

Мы стояли с подветренной стороны. Он нас не почуял.

И успокоился.

Мансуэто вскинул ружье, закрыл один глаз и пронизал взглядом обе мушки, совместив их на одной линии с олененком.

Затем сделал вдох, задержал дыхание и на выдохе нажал на гашетку.

В этот самый момент я положил руку на дуло и опустил его.

Пуля просвистела в воздухе и вонзилась в основание ствола растущей неподалеку лиственницы, ободрав с него кору.

Он посмотрел на меня.

– Ты что?

– Он слишком красивый и слишком белый, – сказал я.

Белоснежный олененок обернулся на злополучное дерево, затем на звук моего голоса, насторожил уши и опрометью бросился вскачь, моментально испарившись на манер духов или привидений.

Когда мы спускались обратно, мой друг внезапно остановился, задумавшись.

– Ты хорошо сделал, – сказал он мне.

Я кивнул.

– Увидеть белого косуленка или олененка – к счастью, но его убийство приносит несчастье. Так было с Элией в прошлом году: он подбил белую, как снег, куропатку, и всего месяц спустя пришел его черед. А я из жадности уже собирался его застрелить…

Так что мы возвращались в деревню с весьма жалкими трофеями.

Мы спускались по крутой тропинке, ведущей в Небиу́, когда Феделе и Пане, трусившие впереди нас, незадолго до водопада Писсандро вдруг сошли с дороги и устремились в лес.

Они сорвались внезапно, вдвоем, и стремглав скрылись из виду.

Мы громко кричали, зовя их назад, но все без толку: они не возвращались.

Нам пришлось отправиться на их поиски.

Идти было недолго: опустив морды, они самозабвенно рыли передними лапами землю под массивной деревянной дверью старинного табиа́[22], используемого под сенник.

Я свистнул им снова. Они продолжали свое дело, будто не слыша.

Мы с Мансуэто переглянулись. Нам обоим пришла в голову мысль, что там внутри спрятался лисенок, а может, и целый глухарь.

Осторожно ступая, мы стали подходить ближе, медленно взяв ружья наизготовку.

Когда мы оказались наконец рядом, то первым делом взяли собак за ошейники и оттащили их от двери, после чего я подступил к деревянной створке, взялся за заржавевшее кольцо и осторожно потянул.

Поначалу она не поддалась, как если бы была заперта изнутри, но потом уступила напору и, громко скрипнув, приотворилась.

Я просунул голову в образовавшийся узкий проем. Внутри было темно.

Еле заметный проблеск слабого света просачивался сквозь щели в старых досках.

Большое квадратное помещение было пустым.

В углу валялась куча скомканных тряпок, а ровно по центру сверху свисало что-то темное.

Я полностью распахнул дверь, чтобы можно было разглядеть получше.

Собаки отчаянно рвались, и Мансуэто тоже подошел к двери, встав со мной рядом.

Глаза, привыкнув к полумраку, постепенно начали различать в темном предмете очертания человеческой фигуры.

Это была женщина, висящая вниз головой и привязанная за ноги к центральной кровельной балке, руки у нее были скручены веревкой за спиной, а подол юбки падал, закрывая лицо.

Мы поспешили поскорей подхватить ее на руки и совместными усилиями смогли развязать узлы и уложить ее на землю, открыв ей лицо.

Я узнал ее еще до того, как смог ее увидеть: это была Челесте.

Сердце у меня в груди замерло и оборвалось.

Мансуэто сбросил ружье и поспешно опустился на колени рядом с сестрой.

Он обнял ее, положил ее голову себе на колени и стал гладить ее лоб, всеми способами пытаясь привести ее в чувство.

Время от времени он поднимал на меня полные ужаса глаза, но и в моих ему было не найти утешения.

Челесте дышала с трудом.

Щеки у нее были расцарапаны до крови.

Она была без сознания.

Я громко звал ее, я хлопал ее по щекам.

Пане тем временем обнюхивал ее юбку.

К счастью, она вдруг открыла глаза и взглянула на меня.

– Онесто, – прошептала она.

И снова их закрыла.

Тринадцать

Глаза Гвидо Контина по прозвищу Коньяк были открыты, но он не смотрел на меня.

Он снял руки с подлокотников и поднес к лицу, сложив ладони вместе.

Его старые скрюченные пальцы никак не хотели выпрямляться.

Кисти сложились лишь подушечками пальцев, едва касавшимися друг друга.

Он медленно покачал руками взад и вперед, вложив в этот жест весь свой гнев и отчаяние.

– Пресвятая дева, – произнес он, представляя себе Челесте в этом жутком состоянии. – Бедная девушка.

– Хотите, мы остановимся? – спросил я.

– О нет. Не надо останавливаться, – ответил он.

Милая Пупо,

я нес Челесте на руках до самой площади Тай-ди-Кадоре.

Сказать по правде, мы несли ее вдвоем: немного я и немного Мансуэто.

Ты и представить себе не можешь, сколько весит человек, пока тебе не случается взвалить его себе на плечи.

Только тогда ты, наверное, и понимаешь, что значит сострадание[23].

Это невеликий подвиг, но иногда малые вещи придают смысл большим.

В точности как и ты – крохотный зубец среди каменных гигантов, скромная поддержка их безмолвного величия.

Как бы то ни было, мы переносили ее, держа на весу, и она так больше ни разу и не пришла в сознание.

Время от времени я внимательно прислушивался к ее дыханию.

Она была жива. Благодарение небу!

Собаки то беспокойно крутились вокруг нас, то, будто подгоняя, выбегали вперед с задранными вверх мордами.

Когда мы добрались до деревни, то уже смогли найти себе подмогу.