class="p1">Мы достали телегу с мулом, уложили на нее Челесте и отвезли домой.

Фульвио, ее отец, поначалу встретил нас улыбкой, но потом, увидев наш горестный груз, выбежал нам навстречу, подхватил дочь на руки и сразу же понес в дом.

Я вернулся в Поццале вскоре после того, как мама пришла домой.

Сердце тяжело бухало у меня в груди, как топор по неподатливому бревну.

Маму я нашел стоящей на коленях в передней, рядом с ведром с водой: щеткой из сорго она скребла лиственничные половицы у лестницы.

На плите тем временем булькал таз с настоянной на воде золой.

Она ее с чем-то смешивала и получала мыло для стирки, для нашего мытья, а заодно и для мытья полов.

Мама поднялась мне навстречу с мокрыми руками и выбившимися из-под косынки, влажными от пота волосами.

– Добрый день, мама.

– Здравствуй, Онесто. – И она улыбнулась, как улыбалась нам всегда.

– Как все прошло с твоей работой там внизу, в Беллуно? – спросил я.

Она отвела глаза, пряча их от моего взгляда.

– Хорошо, как обычно. Все хорошо. – И она снова взглянула на меня, вытирая руки о фартук.

– Что случилось?

Мама знала даже то, что я ей не говорил.

Мне так сильно хотелось, чтобы она задала мне этот вопрос!

Бывают тяжести, которые, если ты несешь их один, в конце концов тебя раздавят.

– Мы нашли Челесте в лесу, на сеновале. Она была без сознания, и ее повесили за ноги.

– Пресвятая Мария, Царица небесная, – произнесла она. – И как она?

– Не знаю. Мы отнесли ее домой, но она так и не очнулась.

Мама принялась взволнованно расхаживать взад и вперед в тесной передней, уперев руки в бока. Какое-то время она молчала.

– Кто мог это сделать? – наконец спросила она.

– Я всю дорогу ломал над этим голову. Представить себе не могу.

– Нужно известить твоего брата.

– Но ведь он далеко. Что он сможет сделать? Сказать значило бы просто причинить ему боль, и все.

Мама помолчала. Она обдумывала мои слова.

– Лично я хотела бы знать, – сказала она. – А ты нет? Всегда плохо, когда чего-то не знаешь.

Я кивнул.

– Однако он сейчас в Санто-Стефано. На лесопильне, – напомнил я ей. – Я мог бы к нему сходить, но это займет два дня.

– Нужно найти способ.

Я снова кивнул.

Мама развернулась и отправилась на кухню, чтобы помешать золу.

Я пошел за ней следом.

Красными натруженными руками она взяла длинную мешалку и три-четыре раза провернула ее в зольном растворе.

– Напиши ему, – предложила она.

– Кому?

– Санто. Опиши ему во всех подробностях то, что случилось.

– А потом?

– А потом уже это моя забота.

Поднявшись на верхний этаж, я вошел к себе в спальню.

Рядом с кроватью висела полка, на которой была сложена кое-какая одежка, стоял мой деревянный пенал – еще с тех времен, когда я ходил в школу, – и всегда лежал пучок сухой лаванды, перетянутый суровой ниткой.

Наша мать заботилась о том, чтобы время от времени его менять.

Это был ее способ показать нам свою любовь.

Жизнь приучила ее любить, выражая чувства больше поступками, чем словами.

Я достал чернильницу и открыл крышку: к счастью, чернила в ней еще не успели окончательно высохнуть.

Вырвав чистый лист из тетради, я сел и взял в руки вставочку с пером.

Какой эта вставочка казалась тоненькой и хрупкой в моих тогдашних руках, привыкших иметь дело со стульями.

Руках, забывших деликатность обхождения с пером и бумагой.

Я обмакнул кончик пера в чернила, подождал, пока стечет излишек, чтобы не наставить клякс, и поднес к ожидавшему моих слов листу бумаги.

Братишка.

Случилась одна гнусная вещь.

На Челесте напали и сильно избили.

Не представляю, кто это мог сделать.

Я нашел ее в лесу без сознания, и это большая удача, потому что иначе неизвестно еще, что могло бы произойти.

Сейчас она дома.

Приходит в себя.

Мне страшно жаль сообщать тебе такие печальные вести, но не сделать этого значило бы скрыть от тебя случившееся, а молчание – это ведь тоже ложь.

А я не хочу тебе лгать.

Онесто

Набросав эти несколько строк, я сложил лист.

Потом сунул его в карман, спустился вниз и прочел написанное матери.

На следующее утро, когда я проснулся, она уже ждала меня, стоя у дверей в накинутой шали.

– Еще же рано, – сказал я ей.

Она разгладила юбку.

– Пойдем. Проводи меня. – И протянула мне руку.

– Куда?

– В казарму.

И мы с ней отправились по тропинке, ведущей через лес из Поццале прямиком в Тай-ди-Кадоре.

Мы шагали вдвоем в бледном свете едва забрезжившего утра.

Она держала меня под руку, опираясь на меня. И шла решительными шагами, высоко подняв голову, как ходила обычно.

Я молча перебирал в голове события вчерашнего дня, и какой бы то ни было разговор казался мне неуместным.

Мы вышли к обратной стороне кладбища и оттуда спустились к церкви и потом к площади.

И затем следовали вдоль сложенной из камней стены, окружающей казарму Кальви, пока не дошли до массивных темно-зеленых ворот.

И вот там уже мать отпустила мою руку, попросила меня дать записку, которую я написал, и направилась в сторону часового.

Солдат, одетый в форму того же цвета, что и ворота, подошел к ней.

Она положила руку на ограду и что-то ему сказала сквозь прутья, в то время как я ждал ее поодаль, не приближаясь.

Тот помотал головой. Явно говоря ей нет и снова нет.

Тогда моя мать попросила его еще о чем-то, но он снова помотал головой, как если бы хотел от нее отмахнуться.

В тот момент, когда разворачивалась эта сцена, сзади из-за моей спины подошел еще один солдат.

Он был уже довольно пожилой, с выбивающимися из-под пилотки редкими седыми волосами и со знаками различия на погонах.

Пройдя мимо меня, он в свою очередь подошел к воротам.

Часовой, как только его увидел, тут же вытянулся во фрунт и вскинул к голове руку, отдавая честь.

Он также ответил приветствием.

И уже собирался пройти на территорию казармы, когда заметил мою мать – одетую в темное, с собранными в узел волосами и с глазами, полными невысказанных мыслей.

И этими глазами мать пристально смотрела на него.

Но он не ответил на ее взгляд. Мне показалось, что он смутился.

Он не поздоровался с ней, но явно остался небезразличен к ее присутствию.

В конце концов он вошел