поразительно, молодой господин — я ожидал настаивать на том, чтобы ты не присутствовал сегодня утром, — но ты не можешь сказать мне, что тебе больше не больно.

Я встречаю его взгляд. — Не могу. Но не сегодня.

Лоб его по-прежнему нахмурен, но он медленно кивает. Несмотря на собственное приятие Колонн Авроры, думаю, он понимает.

— Тогда, быть может, хотя бы перед экзаменом по Распределению в Управление? — говорит он наконец. Я рассказал ему об этом немного раньше.

Я киваю. Распределение может быть ещё за несколько месяцев, но это всё равно здравая мысль. Любую возможность сгладить моё невыгодное положение на тех испытаниях стоит использовать. — Если вы дадите мне рецепт…

— Приходи, когда придёт время.

— Хорошо. — Я улыбаюсь краем рта — давая понять, что особо и не рассчитывал. Он отказывает из заботы: всегда предупреждал меня, что не стоит слишком полагаться на его снадобье. И мы оба понимаем: давать способ приготовить его человеку в моём положении, с моим увечьем, — значит без нужды искушать судьбу.

Прежде чем Кадмос успевает ответить, сбоку возникает движение — и в дверном проёме вырастает Ульцискор. Его безупречная белая тога рассечена пурпуром, торжественный наряд, подобающий тому, что ожидает нас этим утром, — в точности как моя собственная, если не считать цвета. Следом за ним просачивается трое молодых Октавов с уставленными едой блюдами и стаканами; они расставляют всё на столе с отточенной точностью и тут же исчезают. Ульцискор не обращает на них внимания — но и не произносит ни слова, пока они не скрываются из виду.

— Кадмос. Всё в порядке? — Меня он не замечает.

— Да, Домин. Наш мальчик поправляется превосходно.

Ульцискор едва заметно улыбается краем рта — тронутый теплотой в голосе Кадмоса, которая, без сомнения, отчасти призвана смягчить внезапно сгустившийся в комнате холод. — Хорошо. Загляни и к Ланистии, если сможешь? — Он делает едва уловимый жест, обозначая голову.

Кадмос тревожно хмурится и кивает, бросая мне последнийободряющий взгляд, прежде чем оставить нас одних. Единственный звук — журчание фонтана в треугольном бассейне атриума, пока мы усаживаемся за стол.

— С Ланистией всё в порядке? — Не так я намеревался начать разговор, однако обеспокоенность слышалась и в голосе Ульцискора, и в ответе Кадмоса.

— Головные боли. Вот уже больше недели. Сегодня утром, похоже, было особенно скверно. И всё равно настояла на том, чтобы прийти, конечно. — В его манере говорить что-то странное. Не то чтобы неловкость, но определённо меньше привычной ему уверенности. Он тянется через стол, наливает мне разбавленного вина, потом — себе. — Итак. У нас есть лишь несколько минут, прежде чем нужно будет уходить, но давай хотя бы начнём. Расскажи, что произошло на Юдициуме.

Я делаю глоток, затем аккуратно ставлю кубок рядом с собой и встречаю его взгляд. — Нет.

— Нет? — Лицо Ульцискора темнеет.

— Сначала нам нужно кое-что обсудить. Кое-что, что я хочу прояснить. Самое главное — я здесь потому, что сам того хочу. Ты больше не распоряжаешься моими передвижениями. Ты больше не отдаёшь мне приказы. У тебя нет никакой власти надо мной, и я тебе ничего не должен. — На пути сюда, прошлой ночью в Трансвекте, я долго думал, как лучше подойти к этому разговору. Каким бы умным он ни был, Ульцискор всё же Магнус Квинт. Он не может просто знать, что я больше не сгибаюсь. Ему нужно это увидеть.

— Ничего? Я взял тебя из приюта и дал тебе имя одной из самых могущественных семей в мире. Ничего? Ты бы сейчас забился в какую-нибудь нору или сидел в Саппере, если бы не я. — Ульцискор цедит слова с нескрываемым удивлением.

— Ты послал меня умирать.

— Я послал тебя разузнать—

— ТЫ ПОСЛАЛ МЕНЯ УМИРАТЬ! — Слова вырываются из меня резко и яростно. Я вскакиваю и смахиваю со стола почти полный кубок, который разлетается вдребезги по полу. — Ты ценил репутацию своего мёртвого брата выше моей жизни! — Шаг вперёд. — Из-за тебя я лишился проклятых богами руки! — Ещё шаг. Я указываю на него. Рука дрожит. — Из-за тебя мне пришлось принимать решения, которые закончились гибелью моего друга!

Вспышка была заранее спланирована, однако в ярости нет нужды притворяться.

Ульцискор всё ещё сидит. Потрясён, как мне кажется, — прежде чем его собственный гнев успевает пробудиться. Широкая фигура нависает над столом, когда он поднимается; глаза темнеют. — Ты думаешь, что можешь так говорить со мной в моём собственном доме? Я — Магнус Квинт.

— Мне всё равно. Мне всегда было всё равно. — Я не отступаю, но в конце концов перевожу дыхание и отвожу взгляд в сторону, словно успокаиваясь. Разряжаю напряжение. — Я расскажу тебе, что произошло, Ульцискор. Расскажу, что мне известно, — потому что молчать было бы мелко и жестоко. А потом? Думаю, у нас всё же может найтись повод для союза. Но на этот раз это будет союз, если мы выберем этот путь. На равных. Никаких больше приказов.

Мрачная тишина устанавливается, пока я снова встречаю его взгляд. Иллюзия власти слишком часто становится самой властью, — говаривал мой отец. Я не могу позволить Ульцискору думать, что у него сохранилась хоть малейшая власть надо мной.

Я вижу, как он взвешивает мои слова, мои поступки, пока вино растекается по мозаике, точно кровь. Он до сих пор видит во мне вспыльчивого юнца, которого наблюдал в бою в Театре, но я прошёл долгий путь с тех пор, как был в Летенсе. Моя слава такова, что я мог бы пережить потерю имени Телимус; если уж на то пошло, мой переход к Управлению сделал бы лишение наследства ожидаемым шагом. И другие поспешили бы заполнить пустоту.

Вечность спустя Ульцискор кивает. Коротко, но с видом человека, принявшего неизбежное. Весы наших отношений сдвигаются.

— Кто из вас двоих на этот раз дурак?

Мы оба оборачиваемся, и при виде стройной женщины, входящей в атриум, я позволяю себе искреннюю улыбку. Знакомые тёмные очки Ланистии поблёскивают, отражая рассветный свет, что пробивается сквозь свисающие растения и падает во двор. Одета она элегантнее, чем я когда-либо её видел.

Улыбка чуть сползает с моего лица, когда она подходит ближе. Она выглядит явно бледной.

— Ланистия! — Я иду к ней с объятиями, но она останавливается в отдалении, в движении — непривычная нерешительность. Я замираю.