Шрифт:
Интервал:
Закладка:
Владимир поежился от этих слов Макара. Он живо вспомнил облик несчастной Елены.
– Ну, думаю, вы разговаривайте, господа хорошие. Я вам мешать не стану. А только мне надобно разузнать, где мой друг. Уже тогда я понял, что бабьи слезы не без твоего участия льются. Прости Володя, за прямоту… Но где ты, там бабам беда, – он ухмыльнулся пьяным глазом. – И вот, отошел я тихонечко от дома и шмыгнул к хозяйственным постройкам. Смотрю, по двору идет сонная баба. Видать, до ветру ходила. Я хвать ее в охапку. Рот заткнул и спрашиваю: признавайся дурища, был ли тут гость новый? Наружности красивой? И описал тебя точно. Не скажешь, говорю, я тебя тут же и порешу. Испужалась она и закивала. Рассказала тихонечко, что да, дескать, гостил тут с барыней один красавчик, два дня. Во флигеле, у реки, мол, гужевались. А барин САМ в отъезде был. Да, давеча вернулся раньше времени. Смекнул я – во что ты влип, дорогой мой человек. Смекнул и побег искать, где тебя могут караулить. Долго искать не пришлось. Сразу громилу с ружьем обнаружил, возле чулана. Подкрался я сзади и саданул его камешком по голове. Но не сильно. Живой он. Я проверил. Ну, а дальше ты все сам знаешь.
Расчувствовавшийся Владимир встал и крепко обнял Макара.
Они еще долго сидели вместе и пили. Бутылки с коньяком и фронтиньяком сами по себе появлялись на круглом столике.
Глава 3
– Махнев, вставай. Так все проспишь! – услышал Владимир до боли знакомый голос демона.
Он едва разлепил сонные веки. Голова трещала с похмелья. Лицо Виктора склонилось над ним. В этот раз голова демона была одета в роскошный седоватый парик, какие носили во времена Петра. Пышные волосы были уложены на манер гривы, ровными завитками, и слегка припудрены. На демоне красовался темный шелковый плащ, под ним скрывался военный мундир петровской эпохи. Всем своим видом он смахивал на портрет канцлера Г. И. Головкина.
– Добро вы с Макарушкой на радостях набрались – бутылка за бутылкой. Пол бочки на двоих выкушали, да без закуски! Прямо как два пьянчужки. Плакали под конец, обнимались – смотреть было тошно.
– А где Макар?
– Дома спит. Овидий пошел его будить. Близится очередной урок, а вы все дрыхните.
– Урок? Уже? – Владимир поморщился. – Здесь и без уроков-то страстей хватает.
– Ну, а как ты думал? – демон хихикнул. – Что, брат, чуть не оскопили тебя давеча?
Владимир резко сел, его замутило. Он огляделся по сторонам. На месте пустой стены вновь красовалась картинная рама, без холста. Еще красивее и витиеватее прежней. Виктор остался верен своим привычкам. Он снова пришел к Махневу из картины.
– Как тебе мой славный пейзажик?
– Запомнится надолго.
– А барышня какая хорошая… Так?
– Так.
– Что более всего мне понравилось, так это то, что она тебя демоном называла.
– Незаслуженно, – буркнул Махнев.
– Так-то оно так. Но приятно то, что все самое прекрасное у женщин связано с нечистой силой. А? Ты не находишь?
– Она заблуждается.
– Может быть, может быть…
– Зачем вы так со мной?
– Как?
– Вот так-то. Воздух, река, любовь… И на тебе! Нептун на коротких ногах. Вурдалак.
– О, милый, ты вурдалаков-то еще не видал толком. Все впереди. А потом, мне непонятны твои обвинения в мой адрес. Я лишь картинку нарисовал. Простенькую. Пейзаж. А все остальное, милый, игры твоего воображения.
– Как это?
– А так.
– Хотите сказать, что и не было ничего?
– А это только тебе решать. Если решишь, что сон все, значит – сон. Если явью назовешь, будет явь. Я же и ранее говорил тебе, что этот мир отличен от того, где ты недавно жил. Приходят образы, уходят образы – здесь не статично все и нелогично даже.
– О, не стоит продолжать. Для моего душевного равновесия будет легче, если я стану думать, что все это было сном… И не только это.
– Что, так страшно было? – демон запрокинул красивую голову и расхохотался. – Ночь перед «Стрелецкой казнью» как прошла? Кровавые скопцы не снились?
– Зря смеетесь. Это было ужасно.
– Верю! Верю!
Виктор медленно прошелся по комнате.
– A propos, некоторые лирические мысли твои мне там очень понравились. О родине, о судьбе. Признаюсь, я даже всплакнул от общей патетики. Дождь за окном. Грусть… И тут ты с такими сентенциями. Глубоко взял! Перефразируя Грибоедова: «И дождь в Отечестве нам сладок и приятен». А? – демон шутовски глянул на Владимира. – Опять я отвлекся. Ты знаешь, я прислушиваюсь к чаяниям своих подопечных. Поверь, Володя, я очень постараюсь, чтобы в следующей жизни ты родился именно в России.
– Да уж… Обнадеживает. И придет некое чучело с красной фигой и набьет тебе для начала морду.
– Конечно набьет, и не единожды, – осклабился демон. – Но на вас, тонких лириков, не угодишь.
Демон еще прошелся по комнате Владимира. Приблизился к письменному столу, взял в руки перо. Обмакнул его в чернила. И на верхнем листе поставил свою витиеватую подпись: «VL»
– Ну что, мой le favori, хватит прохлаждаться. Приводи себя в порядок, завтракай и ступай ко мне в замок. Через два часа я тебя жду.
Демон махнул на прощание рукой и ушел не через раму, а спустился по лестнице вниз. Каблуки его громоздких башмаков петровской эпохи, с пряжками, простучали до самого низа. Где-то на пороге он растворился, потому, что ни одна живая душа не видела его, идущим по улице.
Владимир снова потянулся, почесал небритый подбородок и встал с постели.
Медленной походкой он подошел к зловредному зеркалу и затаился возле. По зеркальному полотну едва побежали знакомые огоньки, поверхность заволновалась рябью. Но Владимир глянул на зеркало исподлобья с таким свирепым видом, что все тайные колдовские приготовления сошли на нет. Зеркало будто остановилось в нерешительности. Огоньки потухли, а слюдяная рябь смялась и окоченела без видимой картинки.
– А вот только попробуй! – кулаком пригрозил ему Махнев. – И это будет твое последнее кривляние. Если ты посмеешь подшутить над самым важным для каждого мужчины, я немедля тебя расколочу. Тебе понятно, чертово шутило? Надсмехаться над святым не позволю.
С чувством легкой победы Владимир вошел в свою уборную. В ней все было привычно и чисто, и вода в ванной плескалась теплая и обычная с виду. Странным показалось лишь то, что на бельевом комоде, рядом со всевозможными флаконами, гребнями и несессером, лежал трогательный венок из маков, ромашек и
