Достала телефон и набрала Инну. Гудки шли долго, пока в трубке не раздался дорогой мне, заспанный голос.

— Карин? Ты вообще на часы смотрела?

— У меня почти десять утра.

— И что? А у меня в Питере только светает, — она громко зевнула. — Ладно, прощаю. Рассказывай, как там твой дворец? Тебя уже нарядили в шелка и отправили в гарем ублажать султана?

Я усмехнулась и откинулась на сиденье, глядя на проплывающие мимо стамбульские фасады.

— Если бы всё было так просто, Ин. Тут всё слишком идеально. Огромный дом, на стенах подлинники импрессионистов, а прислуга постоянно бегает за мной, не давая и свободного шага ступить.

— А сам хозяин дома? Твой Османоглу? Тоже бегает за тобой? На фотках в сети он просто отвал башки. Вживую такой же властный альфа?

— Намного хуже, Ин. Он занимает собой всё пространство. Очень жесткий мужчина.

— О-о-о, — сладко протянула подруга. — Турецкий папик с замашками диктатора. Спорим, у него в подвале оборудована красная комната? С его-то деньгами. Небось уже присматривает для тебя кожаные наручники. Или кляп, чтобы ты не отвлекала его во время процесса.

— Инна, прекрати. У нас сугубо деловой контракт. Я просто наемный художник.

— Ага, рассказывай. Деловой контракт с миллиардером, который селит молодую симпатичную девчонку у себя на вилле. Слушай, а он... ну, как бы это сказать. По габаритам там всё соответствует размеру банковского счета? У таких типов обычно либо микро-прибор, который они компенсируют дорогими тачками, либо такой ствол, что порвет на британский флаг.

— Инна! Я не заглядывала ему в штаны! — возмутилась я, невольно покосившись на затылок водителя, который запросто мог знать и русский.

— А зря! — заржала она. — Ладно-ладно, какие планы на день? Будешь рисовать акварельные цветочки в саду?

— Нет. Сегодня я еду в главный офис. У нас что-то вроде отборочного соревнования среди новичков.

— Ого. Голодные игры с кисточками? И какой приз?

— Место для картины в его главной галерее в Стамбуле.

— Звучит круто, но скучновато для такого мужика.

— И личный ужин с ним. Один на один.

Инна громко присвистнула.

— Мать, да это джекпот. Он точно хочет подать тебя на десерт. Представь: свечи, дорогое вино, он стягивает с тебя трусики прямо за столом...

— Всё, Ин, мы подъехали к офису, мне пора, — поспешно перебила я, обрывая поток ее фантазий.

— Порви их там всех! — напоследок крикнула подруга. — И ради бога, надень вечером кружевное белье. Желательно с доступом!

Я сбросила вызов и убрала телефон в сумку, чувствуя, как уголки губ дергаются в нервной улыбке. Шутить Инна всегда умела. За это я её и обожала.

В переговорной уже сидели пятеро. Мы едва успели обменяться именами. Эльвин — эффектная турчанка с ярким макияжем, Себастьян — долговязый парень в очках, похожий на университетского зубрилу, Ариф — молчаливый мужчина с пятнами краски на пальцах, и Лейла — блондинка с отстраненным взглядом.

Вошла Элиф в обтягивающем вишневом платье и начала заученным тоном объяснять, что мы здесь, чтобы создавать эротическое искусство — откровенное, но не пошлое.

Дверь распахнулась, и появился Демир. Темно-синий костюм, расстегнутый ворот рубашки. Он остановился у стола, и каждый в комнате проследил за ним. Элиф тут же подалась к нему, мурлыча что-то про тонкую грань между откровенностью и искусством, и пожирала его глазами. Демир вежливо слушал, но я заметила, как его взгляд скользнул по столу и на секунду остановился на мне. Этого хватило, чтобы внутри уколола ревность.

Он объявил, что у нас есть шанс выставить первую работу в его галерее, и повел всех в просторную студию. Там стояли пять мольбертов, а в центре возвышался подиум, застеленный белым шелком и усыпанный лепестками роз.

Демир встал в центре и объяснил правила: сейчас войдут живые модели, наша задача — написать их. Победитель получит место на выставке и ужин с ним. Элиф добавила, что каждый работает в своем стиле: Эльвин — абстракция, Себастьян — фэнтези, Ариф — классика, Лейла — фовизм, я — Ренессанс.

Демир коротко кивнул и вышел, Элиф скользнула за ним. Через минуту в студию вошли мужчина и женщина. Они скинули белые халаты и остались полностью обнаженными. Женщина легла на простыни, мужчина навис над ней, раздвинул ее бедра и начал целовать шею. Она выгнулась и издала тихий протяжный стон.

Эльвин выдохнула что-то непечатное. Себастьян поправил очки и пробормотал про экспрессивность. Лейла отвернулась к окну, сказав, что не может на это смотреть. Ариф просто выдавил краску на палитру и бросил: «Просто работай».

Я смотрела на переплетение их тел, на свет, который ложился на женскую поясницу, но видела не их. Я видела Демира. Его вес надо мной, его руки на моих бедрах.

Я начала писать в состоянии транса, используя сфумато, смягчая контуры. Женщина на холсте отдавала себя полностью, ее лицо светилось подчинением, а мужчина оставался в полутени — доминирующий властный силуэт. Три часа пролетели незаметно.

Когда Элиф объявила, что время вышло, мы послушно отошли от холстов. Вошел Демир и начал осматривать работы молча. Он проигнорировал яркие пятна Лейлы, задержался у Арифа, а потом подошел к моему мольберту. Он стоял долго, изучая изгибы, тени, свет. Я видела, как его взгляд скользит по холсту, задерживаясь на лице женщины.

— Ренессанс? — спросил он наконец, не оборачиваясь.

— Да.

— Сфумато. Леонардо. Но здесь есть кое-что еще. Что-то очень личное.

— …Предел доверия, — ответила я, глядя на его широкую спину. — В эпоху Ренессанса святые так смотрели на Бога. Здесь женщина смотрит так на мужчину.

Демир медленно повернулся, и наши взгляды встретились. Он несколько секунд смотрел на меня, потом произнес:

— Ты выиграла. Это лучшая работа.

Лицо Элиф окаменело. А Демир сделал шаг ко мне и добавил чуть тише:

— Я жду тебя сегодня. В восемь. Лука приедет за тобой.

Он развернулся и вышел из студии. Я осталась стоять перед своим холстом, понимая, что нарисовала не натурщиков, а собственную капитуляцию перед ним.

15

15

15

Студия быстро опустела. Шаги в коридоре стихли, дверь закрылась, и я осталась одна. Гудела вентиляция, в воздухе стоял запах масляной краски — он давно был мне родным. Я вымыла кисти, окуная ворс в банку с растворителем и вытирая о ветошь. В голове не укладывалось,