— Да, переодеваюсь.

— Хорошо. Я буду ждать внизу.

Я спустилась на первый этаж. Дом уже погружался в синие вечерние тени. Надела льняное платье цвета слоновой кости, волосы оставила распущенными, из косметики — только тушь и прозрачный бальзам на губах. Мне хотелось выглядеть так, будто я не старалась, хотя у зеркала я провела слишком много времени.

Омер ждал у подножия лестницы, молча кивнул и проводил через стеклянные галереи на открытую террасу. Босфор потемнел, огни на азиатском берегу мигали и вытягивались в воде золотыми иглами.

На террасе стоял стол на восемь персон — белая скатерть, хрусталь, свечи в канделябрах. Несколько человек уже сидели там, негромко переговариваясь: пожилой мужчина, полная женщина с гладко зачёсанными тёмными волосами, молодая девушка и крепкий парень с серебряным кольцом в ухе.

Демир стоял у перил спиной к гостям, и говорил по телефону. Услышав мои шаги, он обернулся, бросил в трубку пару слов и убрал телефон в карман.

— Карина, — он взял мою ладонь, и потянул к столу. — Позволь познакомить тебя с моей семьёй.

— Семьёй? — я удивленно приподняла бровь.

— Не по крови. По духу. Эти люди вырастили меня и остаются на вилле столько, сколько я себя помню.

Он представил каждого. Сабри-эмми — садовник, который учил его подрезать бутоны в пять лет и до сих пор отчитывает, если он наступает на клумбы. Фатма-ханым — шеф-повар, кормившая его с младенчества и готовящая лучше всех мишленовских ресторанов. Зейнеп — её племянница, приехавшая из анатолийской деревни год назад. Мерт — сын Омера, водитель и охрана. И сам Омер, управляющий, на котором держится весь особняк.

Все они смотрели на меня с нескрываемым любопытством. Я ощутила себя неловко. Хотелось всем понравиться.

— Очень приятно, — я постаралась улыбнуться, посмотрев на каждого. — Меня зовут Карина, я художница. Проведу у вас ближайший месяц.

— Мы знаем, — негромко отозвалась Фатма, и в её интонации мне почудился странный подтекст. — Эфенди много говорил о вас перед вашим приездом.

Демир отодвинул для меня стул, и я села, зажатая между ним и притихшей Зейнеп. Напротив устроились Мерт и Сабри, а Омер и Фатма заняли торцы стола.

Ужин оказался великолепным — нежное мясо ягненка в медовом соусе, рассыпчатый рис, запечённые перцы, домашние сыры, маслянистые оливки, пахлава, тающая на языке. Но расслабиться я не могла.

Левое бедро Демира плотно прижималось к моему весь ужин. Он не отодвигался, и это молчаливое специальное касание заставляло меня постоянно думать о нём.

В какой-то момент он достал из-под стула чёрную кожаную папку, извлёк лист бумаги и остро заточенный графитовый карандаш. Откинулся на спинку и принялся чертить быстрые резкие линии. Я замерла с бокалом в руке, наблюдая за его пальцами.

Он не смотрел на меня в упор, но я ощущала, как его внимание постоянно обращается ко мне.

— Что ты делаешь? — спросила я тихо.

— Рисую, — он не поднял головы. — По условиям контракта я имею полное право фиксировать твои состояния в любой момент. И я не намерен терять этот вечер.

Кровь прилила к щекам. За столом на секунду воцарилась тишина, слышался только звон приборов и шум волн о гранитный цоколь виллы.

— У нас сегодня был тяжёлый день в саду, — нарушил молчание Сабри, обращаясь к Фатме. — Но я всё-таки высадил те белые розы у фонтана.

— Спасибо, брат, — кивнула она, переводя взгляд с Демира на меня. — Белый цвет успокаивает.

Я пыталась слушать их разговор, но краем глаза продолжала следить за карандашом в его руке. Он работал уверенно, размашисто, время от времени его взгляд отрывался от листа и замирал на моих губах или линии шеи, а потом возвращался к бумаге. Каждый раз, когда наши глаза пересекались, у меня кружилась голова. Я убеждала себя, что это усталость после перелёта и акклиматизация, но обмануть себя не получалось. Это было из-за него.

Остальные продолжали есть и обсуждать погоду, однако периодически, когда Демир опускал голову, я перехватывала их быстрые взгляды. Будто все они знали обо мне что-то интересное.

Я повернулась к Зейнеп и спросила, давно ли она живёт в Стамбуле. Девушка робко улыбнулась и рассказала, что тётя забрала её из деревни под Карсом год назад. Мерт, глядя на меня поверх бокала, поинтересовался, какой жанр живописи я предпочитаю.

— Я пишу людей, их тела, текстуру кожи, эмоции, которые они пытаются скрыть, — ответила я, выпрямляя спину.

— Эротику, — прямо сформулировал он. Фатма подавилась, ткнув мужчину локтем в бок.

— Да. Эротику.

Демир перестал рисовать, остриё графита застыло над бумагой. Он медленно поднял голову, его глаза задумчиво скользнули по моему лицу, задержались на нижней губе, после чего он молча вернулся к работе.

Я решила сменить тему и спросила его напрямую про закрытую дверь на мансарде, про которую упомянул Омер.

— Это правда, — Демир не оторвался от листа, только уголок его губ дёрнулся вверх. — Никаких тайн, обычные границы. Там моя рабочая студия, туда запрещено входить всем без исключения. Даже обслуге.

— Но ты обещал показать мне закрытую коллекцию. Помнишь?

— Конечно. И покажу. Завтра. Но коллекция находится в выставочном крыле на первом этаже, а не в моей мастерской.

Я всматривалась в его профиль, пытаясь понять, что он прячет за запертыми дверями мансарды.

— Правил в этом доме немного, Карина, но те, что есть, обязательны к исполнению. Я настоятельно рекомендую тебе их соблюдать, — он отложил карандаш и посмотрел мне прямо в глаза, акцентируя на этом внимание.

— Разумеется, — я отвела взгляд и сделала глоток вина.

Ужин подошёл к концу, Фатма принесла чай в стеклянных армудах, и мы пили его мелкими глотками, слушая шум кипарисов. Демир захлопнул папку и поднялся.

— Могу я взглянуть на набросок? — я потянулась к папке, но он уверенно перехватил мою ладонь, и медленно опустил мою руку обратно на стол.

— Набросок не завершён. Я покажу его, когда форма обретёт окончательный смысл.

Я хотела возразить, но он уже повернулся к Омеру и отдал короткие распоряжения на турецком.

Демир согласился проводить меня до моей комнаты. Мы шли по коридору второго этажа. Его ладонь легла на мою поясницу, почти не касаясь кожи через вырез платья. Я могла поклясться, что участок этой кожи буквально всколыхнул жаром.

— Завтра у тебя