— Кто пустил тебя в покои царевны?

— Ш-ш-ш… — Он приложил палец с загнутым когтем к губам; кисти его рук и запястья покрывали перья. Заговорил хриплым, едва разборчивым голосом: — Не пугайте её, она с таким трудом уснула.

— Кто ты?

— Я — Ворон, — сказал он, — глаза и уши Кощея. Я пришёл по его поручению узнать, как тяжело больна царевна.

— И?

— Травками здесь не обойтись, колдунья. Я не обладаю силой ведьмовства, но слышу что-то, чую гниль и смрад.

— Я тоже почувствовала: думала, её плохо моют.

— Какая глупая! Что-то пьёт её жизнь. Что-то цепляется за неё, как за жилу, и скоро иссушит досуха. Нужна сильная ведьма.

— Но я не ведьма… Я…

— Тогда она умрёт. В ней осталось так мало, но всё, что есть, она отдаёт своему ребенку. Какой жадный ребёнок… — Ворон задержал руку над её утробой и нахмурился. — Как давно она носит это дитя?

— Я не знаю. Я сама лишь недавно узнала об этом.

— Набирайся мужества, — неожиданно сказал он и, обратившись в ворона, как осенний лист, вылетел в окно.

«Кажется, Кощея окружают лишь дети нави… и никто из людей…»

Марена рухнула на краешек кровати и смотрела, как беспокойно мечется на постели Василиса. Протянула руку, чтобы поправить одеяло, и ощутила озноб. Что-то окружало её. Такое скользкое, неприятное, тягучее.

— Ты выглядишь напуганной? — раздался за спиной голос Баюна.

— Напомни-ка, когда я разрешила тебе ходить за собой по пятам? — раздражённо заметила Марена.

— Какая бледная, худенькая, тощенькая, — бормотал кот, кругами вышагивая по животу Василисы. — И есть-то нечего.

— Тебе что, мало крыс?

— Тьфу! — Кот сморщил нос. — Во мне течёт благородная кровь, я такое не ем. Между прочим, о самом важном… У тебя в избе последний паук сдох. Загляни в поварню, попроси бочку селёдки и тридцать куропаток.

— Сколько? — ужаснулась Марена.

— Так это же не только для тебя. А я молодой, всё ещё расту и люблю покушать.

— Ты что, собрался жить со мной?

— Ты разве ещё не возжелала оставить меня себе? Не чувствуешь этот сбивающий с ног трепет при виде моих мягких лапок?

— Мягких лапок?

— Хм… — Баюн заглянул ей в глаза. — Почему с тобой не работает? Ты больная, хворая? Может, юродивая? Я всех очаровываю… Как это может не работать? Я же похож на кота! Это мой дар. Сила. Я великолепный, обворожительный. Это не обсуждается!

— Не знаю, кого ты там очаровываешь… Но люди подумают, что я жру, как кабан! Тебе придётся добывать корм самому!

— Самому!? — возмутился Баюн. — Я шёл за тобой от самих хором боярина Омелова, а ты предлагаешь мне охотиться на крыс?

— Я тебя не звала. Понятия не имею, зачем ты за мной шёл.

— Какой ужас! — вскрикнул Баюн. — Она хочет быть ведьмой без кота! Какой стыд! Какой позор! О моё бедное сердце!

— Я не ведьма. А ты сейчас царевну разбудишь, — недовольно заметила Марена.

— Ведьма, ведьма, ведьма! — вскрикивал он, прыгая на животе Василисы, как на подушке.

— А ну кыш отсюда! — не выдержала Марена, замахнувшись рукой.

Василиса резко распахнула глаза, в которых клубились тени. Но царевна была не здесь. Где-то далеко, за пределами покоев. Точно спала с открытыми глазами.

— Навь, — сказал Баюн. — Это Навь.

— Навь, — прошептала Марена.

«Кажется, это будет сложнее, чем я думала».

— Ну вот… А все говорили, что я бесполезный, — мурлыкнул Баюн.

«А что, собственно, изменилось?»

На её руках умирающая царевна, а за спиной маячит Кощей со своими бредовыми желаниями. Как спасти Василису, Марена не знала. И как очаровать Ярослава так, чтобы он забыл о своей невесте, — тоже.

Она могла бы выпросить у него красивые наряды, прыгнуть в койку, стать в конце концов его полюбовницей, любимой и красивой игрушкой, родить ему бастардов, но не стать соперницей дочери боярина!

Разве Ярослав похож на дурака? К чему ему гробить свою жизнь ради опальной девки?

Мирон Куратов, как Марена узнала, глава оружейной палаты.

А из записей Кощея следовало, что Весена — дочь опального вождя Чудских гор, да к тому же проклятая, рождённая от какой-то немытой басурманки. Мать Весены Ратибору подарили после набега. Кто на кого совершил нападение, Марена не знала — да и какая разница? Женщина оказалась в руках белоглазых: какая-то шаманка, одегон, ведунья — даже старые боги не разберутся во всех этих тонкостях. Дерзкая, дикая, своенравная, она была подарена вождю белоглазых, как дикая лошадь.

Он и воспитывал её как лошадь: объезжал трёххвостой плетью, брал силой, держал взаперти.

А потом она полюбила Ратибора или смирилась с тем, что живёт хуже собаки. А может, и то и другое. Иного пути у неё не было: для своего племени та, чьего тела коснулась чужая рука, становилась хуже паршивой суки.

Родив Весену, Гаура Хашад взглянула в лицо своего ребёнка и сказала:

— Это не моё дитя. Дух смерти украл её тело. Это не моё дитя.

Она вышла в поле и бросилась под копыта лошади вместе с девочкой на руках. Мать погибла, девочку смогли выходить. Однако росла она странной, пугающей, злобной и немой, жуткой, как бесовка. И все сторонились её, как чумы.

Как только Марена закрыла записи Кощея, в ней появилось стойкое желание отыскать Весену — хоть живой, хоть мёртвой.

Марена принесла в покои Василисы травы и настойки: втирала, поила, омывала. Но сначала раздела царевну донага и искала на её теле хоть амулетик, хоть браслетик, хоть обломок проклятущей Нави. Заставила вынуть серьги из ушей, снять кольца, расплести ленты, переодела в чистое, чужое — и наблюдала. Казалось, царевна даже порозовела, а потом снова погрузилась в тяжёлый, болезненный кошмар Нави. И краска вмиг покинула её щёки, а дыхание стало тяжёлым и прерывистым.

— Не мучайся, — говорила Василиса, — это всё пустое.

— Жить хочешь? — разозлилась Марена.

— Ах… лекарка, ты с ума сошла. Любому ясно: моя жизнь отмерена. Лихо меня съедает.

— Кто это с тобой сделал? Может, муженёк твой?

Василиса лишь поджала губы да лежала беззвучно, а слёзы скатывались с уголков глаз за уши.

«Так ничего не выйдет!— злилась Марена. —Не вижу я… ничего. Нужно