она сделать и шагу, как из кустов к ногам метнулся заяц, а следом — длинноногий пёс. Глаза красные, клыки в крови, шерсть вздыблена чёрным пламенем. Заяц петлял вправо-влево. Пёс рванул, прыгнул — короткий писк утонул в хрусте сломанной шеи. Следом за псом выехал Кощей, протянул руку в железной перчатке и подобрал добычу.

— Мешаться приехала? — раздражённо бросил он. — Думал, ты умнее. А ты обычная дура, только и горазда, что у мужиков под ногами путаться.

— Я по своим делам, — Марена прошла мимо, гордо вскинув подбородок. — Не из-за вашего желания.

Кощей махнул плетью, и та нежно обвила её запястье.

— Это что за дела у тебя?

Марена высвободила руку и молча углубилась в лес. Кощей глядел ей вслед, а Баюн нервничал, запуская когти ей в плечи.

— Что ты ёрзаешь?

— Страшно мне. Никогда так далеко от дома не уходил.

Марена скосила удивлённый взгляд на кота, а тот изобразил жутковатую, извиняющуюся улыбку.

— Ты хоть знаешь, куда идёшь? — ныл Баюн. — А мы точно не заблудимся?

Марена шагала босиком. Сапоги болтались на поясе, пальцы ног ощупывали голые холодные корни вековых дубов; проворной белкой она проскальзывала меж тесно растущих берёз, а то и взбиралась на деревья, высматривая путь.

— Про тебя не скажу, а я не заблужусь, — усмехнулась она, легко подныривая под тяжёлую ветку и на ходу срывая каштаны. Коричневые, блестящие. Раскусила, прожевала маслянисто-ореховую мякоть и улыбнулась Баюну.

— А может, я и вовсе не вернусь. Зачем мне к ним возвращаться?

— Это была бы хорошая мысль, кабы Кощей твоей крови не пробовал.

— А если пробовал?

— Тогда из-под земли достанет.

Марена сердито сплюнула скорлупу, лихо отогнула ветку, и та, распрямившись, звонко врезала коту по толстому заду.

— Ай! Я-то тут при чём! А Кощею веткой — страшно, а я, значит, безобидный? А я не безобидный! Вот что ты про меня слышала?

— Ну прости, пухляш. Проснулась я всего пару вёсен назад, о тебе меньше всего наслышана.

Кот потоптался на её плечах и заглянул в лицо лукаво, даже плотоядно улыбнулся:

— Совсем-совсем ничего не слышала? А про папоротник?

— Что про папоротник?

— Что в ночь, когда он цветёт, я обращаюсь в прекрасного юношу, и та, что взглянет на меня, навсегда потеряет голову и пойдёт за мной, куда бы ни позвал.

— А дальше что?

— Что дальше? — кот почесал лапой за ухом. — Так далеко я ещё не заходил.

— Ну вот, предположим, ты позвал её, вы пришли… куда? В пещеру? Ты красивый, она тоже… И что потом?

— Фу! Бесстыдница! Блудница!

Марена захихикала.

— Ты сам мои мысли додумал, а развратница — я? Так ты у нас порядочный кот? А что ты с ними делаешь?

— Ем.

— Ешь? Вот так? Ам… — Марена откусила кусок каштана. — Прямо так и ешь?

Баюн поводил пушистыми бровями и начал вкрадчиво:

— Мареночка, солнышко, ты что, совсем ничего не знаешь про бессмертных? — он мазнул хвостом по её шее и вдруг охнул: — Что это?! Паук! Прямо на мне! Помогите! Спасите!

— Ну что ты горлопанишь? О… ядовитая царица! Самый редкий вид. Не шевелись — пойдёт на отвар.

— Она ползёт… Сними её! Умоляю, сними, я ещё так молод!

— Кстати, — Марена вытащила из-за пояса тот самый тесак, что ещё утром лежал под подушкой, и легонько пощекотала Баюново брюхо. — А ты меня-то откуда знаешь?

— Так это… ой, ой… кажется, сердце прихватило… умираю… спасите… лап уже не чую, хвост коченеет… земля близко… прабабку слышу, зовёт меня на небо, плачет… ты не скучай, Марена, душенька…

Марена ещё немного потыкала его толстое брюхо кончиком ножа и, не выдержав жалобного нытья, убрала клинок.

— Обманываете вы меня. Играете, — сказала она тихо. — Что-то вам, бессмертным, от меня надобно. Не знаю, кому ты служишь… Яга ли тебя ко мне соглядатаем приставила, или сам Кощей твоими глазами следит… Не знаю, зачем ты увязался, но ты забавный. Так и быть. Таскайся, надоедай. А предашь — я из тебя коврик сделаю.

Усы у Баюна обвисли, мордочка сделалась недовольной и жалостливой; он заурчал и потёрся о её щёку — виноватый, грустный.

— Ну… точно в лапти нассал, — ухмыльнулась Марена.

— Тьфу на тебя, — обиделся кот.

Так они углублялись в холодную мокрую чащу осеннего леса, и вскоре звуки охоты стихли за спиной.

Марену это не тревожило: лес она знала. Навийград куда туманнее и путанее любой чащобы. В лесу у каждого дерева, у каждой травинки свой лик, своя душа, а в городе всё мёртвое, каменное, одинаковое — там куда проще сгинуть.

А ещё эти стражники с бердышами — того и гляди, за любую оплошность голову снимут. Или Малюта Скуров, у которого руки по локоть в крови… Любой зверь знает: лишнюю кровь проливать — значит равновесие нарушать. Где-то убудет, и восполнить нечем, а человек льёт кровь и меры не знает. Может, оттого столько тьмы развелось в округе? Столько смрада и грязи? Смерть клонит чашу весов на свою сторону, а жизни и ответить нечем. Где ей силу взять, если всяк вокруг только и жаждет другого убить?

— И где это твоя трава растёт? — полюбопытствовал Баюн.

— В глубоких и тёмных пещерах. Чем ближе к Нави, тем сильнее зелье. А лучше всего — у болота, в пещерах, где кикиморы обитают.

— Кики… Что? Ты всерьёз собралась в гости к кикиморе?

— Почему нет? Я её обижать не собираюсь. Сорву травку и уйду.

— Ты — её — обижать?!

Баюн принялся цепляться за стволы и ветки, мешая идти:

— Мы умрём! Спасите! Помогите! Где твои женишки, когда они так нужны?! Кощей! Ярослав!

— Ты что, боишься?

— Конечно, боюсь! Кикимора не откажется закусить котом.

— Жирным.

— Жир… И тобой закусит! Дурой бестолковой!

— Ну так ступай в лагерь, пугливый мой.

— Да как я дорогу найду?

— Тогда жди здесь!

Марена ссадила кота со спины на траву и, пригнувшись, нырнула в тёмную чащу. Баюн мгновенно изобразил обморок, но это не помогло: упрямая ведьма уходила всё дальше, даже не оглядываясь, будто у неё, как у кошки, девять жизней за плечами.

ГЛАВА 14. СТАРАЯ ПОДРУГА

Чем