Я взял вексель двумя пальцами. Рад, что смогу передать это своему пациенту, хоть сам лично от этого никакой выгоды не имею. Но ситуация мне не нравится. В моей прошлой жизни я усвоил накрепко, что щедрость ростовщика не бывает убытком.

Всё это — часть плана Часовщика. Просто он пока что не сделал свой следующий шаг.

— Щедро, — сказал я. — Но убытки вы вообще никогда не терпите, не считайте меня дураком. Я вас раскусил ещё в прошлый раз, когда посещал ваш дом… — я осёкся. — Кстати о доме. Чуть больше месяца назад тут были живые слуги. Куда они делись?

— Отпущены. Все до единого, с расчётом и рекомендациями, — он ответил, не задумавшись. — Я готовлюсь к войне. А война — не место для тех, чьё время мне ещё пригодится, барон. Живой слуга в осаждённом доме — это заложник и течь. Марионетки не спят, не болтают и не боятся.

— И не живут, — негромко сказала Лиза у стены. Она смотрела на Штерна прямо. И без страха высказывала свои мысли. — Ваши амулеты, господин барон. У них пульс. Медленный, как у спящего человека. Я держала их в руках и знаю, что говорю. Что это?

Фон Штерн повернул к ней голову, неторопливо, хоть время наше и было ограничено. Барон вообще никогда никуда не спешил.

Йозеф разглядывал Лизу секунды три, а затем позволил себе улыбнуться:

— У вас хороший слух, сударыня. Редкий, — он снова перевёл взгляд на меня, и ответ его достался мне, а не ей. — Всё в этом доме когда-то было живым, барон. Считайте это устройством моего хозяйства и не тратьте на него мой час.

Данила у стены шевельнулся и проговорил вполголоса, себе под нос, но тишина в кабинете стояла такая, что я расслышал каждое слово.

— А огня-то в доме нет. Нигде. Ни печи, ни лампадки. Я всё гляжу и гляжу…

— Ваш истопник наблюдателен, — Фон Штерн даже не взглянул на него. Лишь слегка задел Данилу, назвав его истопником. Хотя, уверен, барон прекрасно понимает, какую роль играет маг. — Огонь ест время, юноша. Всё, что горит — торопится. В моём доме не торопится ничто. А ваш стрелок, барон, напрасно третий раз пересчитывает мои двери. Их здесь столько, сколько мне угодно, и открываются они туда, куда угодно мне.

Виктор не переменился в лице, только опустил взгляд с простенка и встал вольнее, по-солдатски признавая, что замечен.

Я же отметил про себя другое.

Хозяин дома видел всё, слышал всё и успевал всюду — и при этом дышал, моргал и тратил слова щедрее, чем месяц назад.

Чувствую, что на него влияет этот час. Срок, когда он не принимает гостей. Что-то происходит с самим Часовщиком, и я пока не могу понять что.

— Уж простите, что мы отвлеклись на ваших гостей. Знаю и понимаю, что они собирают информацию. Но она ни вам, ни им не пригодится, — заключил Штерн. — Итак, барон. С прошлым мы покончили. Всё обсудили. Теперь о будущем. О том, зачем вы мне и что я готов за это платить.

— Слушаю, — сказал я. — Только сперва один вопрос, из чистого любопытства. Почему час дня? Вы годами никого не принимаете в этот час, и вдруг зовёте меня именно в это время.

Фон Штерн замолчал и, казалось, посмотрел мне прямо в душу. Похоже, это был первый вопрос, ответ на который он не стал готовить заранее.

— Считайте это жестом доверия, барон, — произнёс он наконец. — Самым дорогим из всех, какие я делал за последние годы. Большего не скажу, и не трудитесь заходить с другого края. Вернёмся к делу, время идёт.

Время шло, тут он не лукавил. И, сам того не ведая, дал мне ответ на мой вопрос.

Кажется, теперь я знаю, что с ним происходит. Но об этом подумаю позже.

— Итак, зачем я вам.

— Затем, что вы единственный в этой губернии, а возможно, и в этой стране, человек, чьё время растёт само, — заявил он. — Все прочие, барон, тратят. Живут и тратят, у кого-то запас больше, у кого-то меньше, но течёт у всех в одну сторону. А ваше время прибывает. Вы лечите, растите, поднимаете мёртвое дерево, и часы ваши не скудеют. Понимаете, о чём я? Для человека моего ремесла вы как… — он сделал паузу, чтобы подобрать более удачное сравнение. — Скажу прямо. Для меня ваша жизнь как золотая река. Таких рек не бывает.

— И вы хотите поставить на моей реке свою запруду, — хмыкнул я.

— Нет, если уж так сравнивать, я бы хотел «закупать у вас воду», — он выдвинул из-под бумаг лист, заполненный ровным чертёжным почерком, и развернул ко мне. — Договор. Прочтите, он короток. Один час вашего времени в месяц, отданный добровольно, из рук в руки. Тот самый час, что я просил у вас в прошлый раз, только теперь не единожды, а рентой. Взамен вы получаете мою помощь в войне. Мои сведения об их школе, их людях и их вязке. Мою науку против их работы, а она, поверьте, стоит того. И мою защиту там, куда ваш лес не дотягивается: в городах, в банках, в канцеляриях. Они сильны, барон, но меня они не взяли за столько лет. С вами вдвоём не возьмут и подавно.

Я взял лист. Бумага была та же: тяжёлая, тёмная, и печать с перевёрнутыми часами стояла внизу, над пустой строкой для второй подписи. Условия уместились в семь строк.

В моей прошлой жизни я прочёл тысячи договоров, и этот был составлен чисто. Слишком чисто. Так пишут, когда прятать крючки в тексте уже незачем. Все они сидят в самой природе сделки.

— Отчего же вы не возьмёте мою жизнь силой? — спросил я, не поднимая глаз от листа. — Куклы у вас исправные, часы-артефакты тоже. Приставили бы к моему боку такую машинку, и дело сделано.

— Оттого, барон, что моё ремесло строится на договоре, — в сухом голосе прорезалось что-то похожее на обиду. — Время, взятое силой, гниёт. Оно бесполезно. Точно так же бесполезно, как жизнь, которую воруют наши с вами общие враги. Этим путём пошли они, и вы видели их итог. Тенелист стареет быстрее, чем латается. Время, отданное по слову и подписи, чистое. Потому я торгуюсь, а они крадут.

Я отметил, что фон Штерн стал куда более откровенно обсуждать со мной имена моих врагов. Ранее он держал это в секрете, делал вид, будто Тенелист и прочие ему вовсе незнакомы.

И я понимаю