– А если подумать?

Прохоров тяжело вздохнул и крепче вцепился в метлу.

– Можно и подумать.

Дмитрий сделал шаг назад и потянулся к нагану. Ему не показалось, что Прохоров собирался напасть. На него. Однако в следующее мгновение дворник расслабился и обессиленно опустил руки.

– С волками жить… Ладно, не здесь. Иди за мной.

Белкин последовал за дворником, но, конечно, не спешил расслабляться. Пройдя через двор, Прохоров нырнул в малоприметный подвальчик.

Стоило Белкину пройти за ним в обшарпанную дверь, как в лицо ему ударило сухое тепло жилого помещения. Внутри подвальчик оказался вполне уютным и даже по-своему симпатичным. На стене висели старые фотографии и несколько угольных рисунков, на крепком столе, устланном чистой и отглаженной скатертью, горделиво стоял начищенный самовар, перед которым гонял чаи один из тех ребяток, которые помогали Прохорову с трупом.

– Подмени, – попросил его дворник.

Просьба была отдана спокойным, даже тихим голосом, но здоровяк тут же подскочил и принял из рук «авторитета» фартук и метлу. Когда за ним закрылась дверь, Прохоров убрал чашку с недопитым чаем, выставил вместо нее две новых – с ложечками и блюдцами, и сказал:

– Садись, начальник, в ногах правды нет. Извиняй, конфет да печений не предлагаю – кончились. Как раз сегодня хотел купить.

– Обойдусь.

Прохоров аккуратно открыл краник самовара и налил чай, после чего поставил чашку перед Белкиным.

– Благодарю. – Дмитрий даже попытался добавить «стрельниковскую» улыбку, но ему едва ли это удалось.

Зато неожиданно грустно усмехнулся Прохоров, наливая чай себе. Однако когда он сел на добротный стул с мягким сиденьем, лицо его стало серьезным.

– Давай так, начальник, я отвечу на твои вопросы, которые ты мне задашь. Отвечу честно, насколько смогу. Но только на них, – уточнил он. – Сам понимаешь – у меня есть обязательства. Так что хорошо подумай, о чем хочешь спросить, а также о чем стоит спрашивать.

Дмитрий сделал глоток крепкого и уже не очень горячего чая, решая, как лучше действовать, и сказал:

– Ты знаешь, что мы нашли еще тела, похожие на то тело, которое ты нам показал?

– Знаю, что нашли много «жмуров», причем свежих.

– А знаешь что-нибудь об исчезновениях молодых людей?

– Так все время люди исчезают, начальник, – хмыкнул Прохоров. – Сквозь землю проваливаются.

– В том-то и дело, что те проваливаются сквозь землю, а эти нет. Повторяю еще раз: слышал что-нибудь об исчезновении молодых людей? Массовом – счет идет на десятки.

– Нет, о таком не слышал.

Белкин улыбнулся – на этот раз не «стрельниковской», а своей улыбкой:

– А тогда откуда ты узнал о телах в мусоровозе?

– У меня есть братишки в мусорном тресте.

– В этом я не сомневаюсь, только там ничего не знали – мы вверх дном все перевернули и ничего не нашли. Тела подхватывались не там.

Дворник промолчал, а Белкин откинувшись чуть назад, продолжил:

– Я думал, что ты будешь честен со мной, Прохор. Ты ведь понимаешь, что я могу и по-другому спросить.

– Не пугай зря…

– Зря? Зря не буду. Ты говоришь, что ты чист – может быть, и правда. Но только это сейчас никого ни от чего не гарантирует. И если мне будет нужно, проблемы я тебе создам.

Прохоров продолжал пить чай и не спешил отвечать, а Белкин напряженно следил за каждым его движением, понимая, что все может покатиться к чертям в любую секунду. Наконец дворник решительным жестом отставил пустую чашку и спросил:

– Сколько трупов?

– Семнадцать.

– Ого…

– Это не все. Семнадцать обескровленных. И это только те, чьи тела мы обнаружили – всего жертв должно быть больше. А кроме них, еще четыре трупа, в том числе молодая мать, чей ребенок остался без обоих родителей.

– Мы ничего такого не знали, – покачал головой дворник. – Было тихо. Вернее, не тихо, конечно, – все время люди исчезали, но было понятно куда. Мы туда не лезли – себе дороже. Кроме того, где-то год назад нас попросили не отсвечивать.

– Кто попросил?

– Не могу сказать. Люди. Не моего и не твоего ума дело.

– Допустим. Как узнал о грузе?

– В начале августа ко мне наведался… Гусев.

– Так. Кто такой?

– Мой братишка еще из старых времен. Он раньше ножичком орудовал на Хитровке, ну и так – промышлял. Не особенно умный, но жесткий. Когда потеха пошла, он поднялся. Я тогда отваливал из Москвы – от греха подальше, а когда вернулся, Гусев большой шишкой в ЧК был.

– Насколько большой?

– Ну представление мог организовать.

– Представление?

Было видно, что Прохоров не хотел углубляться в подробности и будто рассчитывал, что до Дмитрия до самого должен дойти ответ на этот вопрос. Вот только Белкин ответа не знал. Наконец, лицо дворника исказила гримаса, в которой, кажется, были почти все отрицательные чувства, какие только существовали, и он заговорил:

– После революции в Москве вся жизнь была вокруг «малин». Морячки с Балтфлота, анархисты, чекисты, ну и братва. А при всем при этом, конечно, шлюхи, торгаши да всякие поэтики. Знакомство с ребятками из ЧК было отдельным понтом для фраеров – мол, ты уже и не фраер, а товарищ. Бабы к таким сами липли, да и другие знакомства подтягивались – жрать-то всем хотелось, да и водки с горькой солью тоже. А ребятки из ЧК сами были не прочь покозырять. Ну чем? Зубами золотыми, да брегетами? Ну уже в восемнадцатом году этим было никого не удивить. А вот сводить своих братков и краль на расстрел контры или на допросы в ЧК – это был показатель… Сам я, конечно, никогда в таком не участвовал. За мной много грехов, и с меня за них спросится, но то, что происходило тогда… Из людей бесы полезли.

– Ладно, так или иначе, со своей совестью ты сам будешь разбираться. Значит, этот Гусев действительно был из ЧК?

– Ну да. Потом, когда угар стал сходить, Гусев продолжал среди братвы тереться, деньгами помогал, иногда даже дело какое подкидывал.

– Зачем?

– Не знаю. Я тогда с ним мало общался – он из органов-то вроде не ушел, значит, мент, значит, нельзя общаться. Другие-то, кто поглупее, всерьез думали, что не будет больше ментов. Ну конечно, и за кражи с грабежами будут давать талоны в столовую, а не коридоры и стенки.

– Со мной-то ты говоришь, – заметил Белкин.

– А я не у дел больше – пенсионер. Да и ты честный мент, раз за тебя Палыч поручился. Ты людей почем зря кошмарить не будешь.

– Сколько ты не общался с Гусевым?

– Ну лет, наверное, семь-восемь. Я в двадцать третьем году загремел,