до конца понимала, что происходит. — Тебя проводят. Завтра в то же время.

Она молча кивнула, и я увидел, как дрожат её губы. Не от страха. От того же, от чего дрожал я.

Когда дверь за ней закрылась, я остался один. Свечи всё ещё горели, отражаясь в тёмном стекле окна. Я подошёл к нему и посмотрел на своё отражение. Руна на груди — первая, грудная — алела свежей краской. Я коснулся её кончиками пальцев. Она была тёплой. Не от краски — от её прикосновения.

Я стянул брюки. Член вырвался на свободу — красный, пульсирующий, с блестящей от смазки головкой. Я лёг на алтарный стол — тот самый, на котором только что сидел перед ней, — и обхватил его рукой. Закрыл глаза.

В моём воображении она всё ещё стояла передо мной. Повязка на глазах, чёрная водолазка, дрожащие пальцы. Я представил, как опускаюсь перед ней на колени. Как стягиваю с неё джинсы. Как раздвигаю её бёдра и вижу влажное пятно на трусиках. Как провожу языком по нему.

— Марк... — её голос в моей голове был хриплым, умоляющим.

Я не отвечал. Я целовал её там — нежно, потом глубже, проникая языком внутрь. Она стонала и вцеплялась пальцами в мои волосы. Её бёдра дрожали на моих плечах.

Я ускорил движение руки на своём члене.

Вот она садится на меня сверху. Я внутри неё — глубоко, до упора. Она двигается медленно, привыкая. Её влагалище сжимается вокруг меня — тугое, горячее, мокрое. Она стонет в такт движениям. Её грудь подпрыгивает. Я беру её сосок в рот и посасываю, пока она не вскрикивает.

— Да... да... вот так...

Оргазм накрыл меня резко, почти болезненно. Сперма выплеснулась тугой струёй на мой живот, на свежую краску первой руны, на алтарный стол. Я лежал, тяжело дыша, и смотрел в тёмный потолок, всё ещё чувствуя на груди отпечаток её холодных пальцев.

Одна ночь. Прошла всего одна ночь из семи. А я уже на грани провала.

Кисть Аида. Если она и дальше будет так на меня действовать, я не доживу до конца ритуала. Либо сорву повязку, либо сорву с нее всю одежду.

И неизвестно, что из этого убьет нас быстрее.

Глава 3. Холст дышит

POV Вера

Вторую ночь я ждала как приговора.

Весь день я металась по мастерской, не в силах найти себе места. Попыталась рисовать — краски ложились грязными пятнами, линии дрожали. Я смывала их одну за другой. В голове звучал его голос. «Ты уже не просто боишься, Вера». Я передергивала плечами, вспоминая это рокочущее «р» в моем имени. И свои мокрые трусики.

Боже. Я мастурбировала ночью. Впервые за два года — после Паши. Я лежала в своей узкой кровати, зарывшись лицом в подушку, и представляла не лицо — я его не видела, — а тепло. Запах. Ощущение его ладони на моем запястье. И то, как его грудная клетка поднималась под моими пальцами. Я представляла, как эти пальцы спускаются ниже, по линии темных волос от пупка к паху. Как натыкаются на горячую, твердую плоть.

Мой оргазм был резким, почти болезненным. И стыдным. До слез.

Теперь я снова стояла перед зеркалом и завязывала волосы. Руки дрожали. Отвратительно. Я профессионал. Я должна быть холодной и собранной. Но в 23:00 я уже сидела в черном седане с бархатной повязкой на глазах и считала удары сердца.

Раз. Два. Три.

Сегодня все было иначе. В доме пахло по-другому. К воску и озону примешался еще какой-то аромат. Сандал? Мускус? Я не могла понять, но от него кружилась голова сильнее обычного.

— Оставьте нас.

Тот же голос. Низкий. Обволакивающий. Сегодня в нем слышались металлические нотки. Напряжение.

Дверь закрылась. Он подошел ближе. Его запах окутал меня плотным коконом. Я услышала, как он делает вдох — глубокий, шумный, словно втягивает мой собственный запах.

— Ты плохо спала? — спросил он.

— С чего вы взяли?

— От тебя пахнет усталостью. И еще кое-чем.

Я вздрогнула. Что он имеет в виду? Он может чувствовать запах моего вчерашнего греха? Запах моих пальцев, которыми я...

— Не бойся, — усмехнулся он, и я поняла: чувствует. Все чувствует. — Раздевайся.

— Что?!

Мир покачнулся. Я отступила на шаг, выставив руки перед собой.

— Спокойно, — он перехватил мое запястье, и от этого касания меня прошило током от кончиков пальцев до паха. — Сегодня вторая руна. Она идет от плеча вниз, к локтю. Мне нужно, чтобы ты чувствовала руку свободно, без рукава. На тебе будет моя рубашка. Больше ничего.

— Я не...

— Ты подписала контракт, Вера. И взяла деньги.

Его голос стал жестче. Я сглотнула комок в горле.

— Отвернитесь, — прошептала я.

— Я не буду отворачиваться. Я буду смотреть. Но ты этого не увидишь. В этом смысл повязки.

Ненавижу. Ненавижу его. Ненавижу себя за то, что уже расстегиваю пуговицы на водолазке. Ткань скользнула вниз, обнажая плечи. Я стянула ее через голову, оставшись в черном лифе. Руки дрожали, когда я потянулась к застежке джинсов.

— Достаточно, — его голос прозвучал глухо. — Бюстгальтер и трусики оставь.

Я выдохнула. Послышался шорох ткани — он снимал рубашку. Потом его пальцы коснулись моего плеча, и я дернулась.

— Руку, — скомандовал он.

Я подняла левую руку. Он начал просовывать ее в рукав — медленно, обжигая мою кожу случайными касаниями. Горячий шелк лег на плечи. Запах ударил в нос — его запах. Древесный, с дымной горчинкой. Я утонула в этой рубашке. Она доходила мне до середины бедра. Под ней я была почти голая.

— Теперь иди сюда.

Он взял меня за плечи и развернул. Прижал мою ладонь к своей руке — от плеча до локтя. Контур второй руны был длиннее, сложнее. Он пульсировал под моими пальцами легким жаром.

— Начинай.

Я нащупала кисть и краску. Сделала вдох.

Первая линия. Вторая. Он стоял неподвижно, только мышцы под моими пальцами то напрягались, то расслаблялись. Я вела кистью вниз по его бицепсу, чувствуя, как перекатываются под кожей мускулы. Мои пальцы, испачканные краской, скользили по его горячей коже.

— У тебя шрам, — прошептала я, нащупав неровность.

— Пулевое ранение, — ответил он спокойно. — Давно.

— Больно было?

— Нет. А тебе было больно, когда умер твой отец?

Кисть замерла в моей руке.