после всего этого. Но в те моменты я всегда был один. Есть что-то такое в том, чтобы лежать так чертовски близко к другому человеку, зная, что она может стать последним, что я увижу, и всё вокруг замирает.

Чёрт, может, я просто старею и становлюсь сентиментальным.

Затем я чувствую горячее влажное дыхание гризли, когда он обнюхивает мою шею сзади. На меня накатывает жуткое чувство спокойствия, хотя этого не должно быть. Я спокоен, хотя не имею на это права. Как будто моё тело знает, что если я поддаюсь растущему беспокойству, это не поможет.

Потому что, хотя я и видел немало медведей, пока рос в Роуз-Хилл, мне ещё не доводилось чувствовать, как один из них дышит мне в затылок. Честно говоря, я бы обошёлся без этого опыта.

Но у меня нет времени предаваться тревоге. Я должен сохранять спокойствие ради Скайлар. Поэтому я не отрываю от нее взгляда, желая, чтобы она оставалась неподвижной и наслаждалась моментом вместе со мной, даже несмотря на то, что она явно не в своей тарелке, словно на другой планете.

Ее губы приоткрываются, а дыхание становится быстрым и неистовым. Она закрывает глаза. Я чувствую запах медведя и уверен, что она тоже его чувствует.

Запах пота, мускуса и старых спортивных туфель. Это ошеломляет. Это сочетание я никогда не забуду.

Солнце припекает мне спину, а тепло огромного тела медведя рядом со мной делает этот момент просто удушающим. Я прижимаюсь лбом к ее лбу и пытаюсь выровнять ее дыхание своим собственным.

Три секунды вдоха.

Три секунды выдоха.

Вскоре жара становится более терпимой. Стук когтей, от которого замирает сердце, уже не такой громкий. Вонь не такая сильная. Шорох в канаве стихает, и я предполагаю, что детёныши тоже ушли вслед за мамой.

Скайлар слегка ёрзает и смотрит на меня из-под густых ресниц.

— Ты видел малышей? Они такие милые.

Я прижимаюсь лбом к её лбу, подавляя смех, и удивляюсь, как я постоянно оказываюсь в окружении женщин, которые так ужасно следуют простым инструкциям — даже когда от этого зависит их жизнь.

— Давай помолчим, — всё, что я отвечаю.

Я не знаю, как долго мы лежим на земле, вместе вдыхая и выдыхая. Пять минут? Десять минут? Достаточно долго, чтобы у неё, должно быть, свело пальцы от того, что она вцепилась в мою рубашку. Всё её тело всё ещё неудержимо дрожит, поэтому я глажу её по волосам, чтобы успокоить.

Логически я понимаю, что медведь ушёл, но мне всё равно кажется, что я могу поднять взгляд и встретиться с ним лицом к лицу.

Поэтому я остаюсь на месте, глажу эту женщину по голове и пытаюсь собраться с мыслями, прежде чем встать.

Чтобы разрядить обстановку, я выпаливаю первое, что приходит на ум.

— Недавно я увидел результаты опроса, согласно которым шесть процентов американцев считают, что могут победить медведя гризли в рукопашном бою.

— Что? — Вопрос задан вполголоса, но на ее лице написано искреннее недоверие.

— Я знаю. Ты можешь в это поверить?

Она смотрит на меня так, словно ей интересно, настоящий ли я сейчас.

— Рукопашный бой?

Я киваю ей, прежде чем выглянуть поверх ее головы.

Медведя нет.

Я поднимаюсь на колени и оглядываюсь через плечо.

Никакого медведя.

Я опускаюсь обратно на корточки и провожу ладонями по коротко стриженным волосам, осматривая окрестности.

Никакого медведя.

Только голубое небо и тёплое жёлтое солнце.

С прерывистым вздохом я наконец опускаю взгляд и вижу, что сижу верхом на Скайлар Стоун.

Мой взгляд останавливается на изящной линии её ключиц, на выпуклостях её грудей, выступающих над вырезом рубашки. Я закрываю глаза и качаю головой, но нет — она всё ещё здесь. Подо мной.

Одной рукой она вытирает глаза, но не пытается сбежать от меня. Она лежит, распластавшись на дороге, красивая, ошеломлённая и совершенно измотанная. Она покусывает нижнюю губу, словно о чём-то размышляя. И она не отпускает мою рубашку. Её рука выпрямлена, а костяшки пальцев всё ещё белеют, когда она сжимает ткань.

Наконец, ее плечи сотрясаются от легкомысленного смеха.

— Когда говорят о шести процентах, то вероятно, это больше.

Я вздыхаю, а затем смеюсь вместе с ней.

— Да, детей и пожилых людей нужно исключить.

Она постукивает указательным пальцем по моему бедру.

— И женщин.

— Что?

Теперь она закатывает глаза.

— Только мужчина может думать, что может сразиться с медведем гризли голыми руками.

— Богатство, исходящее от женщины, которая только что пыталась сфотографироваться с одним из них.

— Это было видео!

Я с трудом поднимаюсь на дрожащие ноги и протягиваю руку, чтобы помочь ей встать. С ухмылкой я говорю:

— Верно. Для твоих соцсетей. Так будет намного лучше.

Она бросает взгляд на мою руку, но все следы былого веселья исчезают. Напряжение уже нарастает, и теперь она раздражена.

— Не осуждай меня. Ты даже не знаешь, что я делала.

— Ладно, что ты делала?

Она приподнимает подбородок.

— Создаю привлекательный контент.

— Это ещё предстоит решить. Мне нужно выяснить процент американцев, которых за всю жизнь кусал гризли.

Она на мгновение замолкает, словно шокированная моей небрежной шуткой, а затем выдавливает:

— Ты недостаточно хорошо меня знаешь, чтобы насмехаться надо мной. — В её горле слышится разочарованное рычание, и она резко хлопает ладонью по моей.

Одним решительным рывком я поднимаю ее. Она, однако, легче, чем я ожидал, и я тяну слишком сильно, что выводит ее из равновесия.

Ее свободная рука ложится мне на грудь, чтобы не упасть, кончики ее пальцев находятся очень близко к дыре на моей рубашке. Она мгновение смотрит на меня и резко отстраняется, словно обжегшись.

Может, я её и не знаю, но я знаю, что в последнее время её лицо мелькало во всех заголовках из-за того, что она тушевалась перед камерой.