— А тебе не кажется странным, что она видела Дару? — спрашиваю, вглядываясь в потолок и бессознательно ища в её голосе поддержки и подтверждения, что я не сошла с ума.

— Ну… На самом деле не очень, — отвечает Ника, и в её голосе снова появляется игривая нотка, предвещающая какую-то пикантность. — По крайней мере, это объясняеткое-что. — Она явно наслаждается моментом и ждёт моего вопроса.

— Что объясняет? — поддаюсь на провокацию, уже предчувствуя, куда она клонит.

— То, что в ней нашёл Артём! — она фыркает прямо в трубку, и я слышу, как скрипит её кровать. — По крайней мере, ясен его тип — парню нравятся только ведьмы! Ха-ха!

Ника так заразительно и заливисто смеётся, что я не могу устоять и через секунду уже хохочу вместе с ней.

— Дара так и молчит? — Спрашивает Ника, когда наш смех затихает.

— Молчит. Я и свечи жгла, думала, может, ей огонь поможет. Даже костёр на улице развела из веток и щепок. — Вздыхаю. — Думаю, ей просто нужно домой. В Красную Гриву.

В трубке — тишина на пару секунд. Потом Ника решается:

— Хочешь, на Таро разложу?

— Что именно?

— Спросим, что ей нужно, чтобы заговорить.

Я слышу шорох — кажется, Ника тасует колоду. Минутное ожидание, её задумчивое хмыканье — и внутри у меня разгорается любопытство.

— Ты права! — восклицает она.

— Что там?

— Выпало две карты: Четвёрка Жезлов и Мир. Дом, родная земля. Это не совпадение, Саша! Я точно знаю! Её нужно домой. Только здесь она снова заговорит.

В ответ на Никины слова — Дара, до этого сидевшая неподвижно и безучастно, впервые за долгое время улыбается. Не просто легонько изогнутые губы — она расплывается в широкой, почти человеческой улыбке, мечтательной и немного отстранённой. Будто уже пробует на вкус то, что должно случиться, предвкушает возвращение. Это длится всего несколько секунд, но этого достаточно, чтобы внутри меня разлилось тихое изумление — а следом, где-то под рёбрами, загорелась надежда.

Глава 2. Юленька

— Ну, как дела? В школе? На работе? — начинает мама, как всегда, одновременно обращаясь ко мне и к папе, пока её вилка мягко разрезает запечённую картофельную дольку.

— Всё как обычно, Мариш, — папа отвечает своей стандартной, умиротворяющей фразой, даже не отрываясь от тарелки. Он явно устал, но это спокойная, привычная усталость.

— А к нам сегодня приезжали из университетов, зазывали поступать, — выдаю я первое, что приходит в голову, помимо истории с Юлей, и сразу чувствую на себе мамин внимательный взгляд.

— О, как интересно! — она наклоняется вперёд, а глаза загораются деловым любопытством, которое не исчезло даже после увольнения. — И что рассказывали? Может, уже что-то присмотрела?

— Не-а, — пожимаю плечами, ковыряя вилкой в салате. — Пока что нет.

Мама тихо вздыхает, но не настаивает. Её взгляд на секунду становится отстранённым и она снова принимается за картофельные дольки.

Я откусываю кусочек ароматного филе и смотрю в окно, где уже давно стемнело. До поездки в Гриву я была уверена, что пойду по стопам родителей — в IT, в логичный мир кодов и алгоритмов. Это казалось правильным, безопасным путём. Теперь же эта мысль кажется чужой, как невыносимо тесная одежда. С каждой неделей, проведённой с Дарой, с каждым разом, когда я чувствую, как её тепло проникает в меня и успокаивает тревогу — я понимаю яснее. Мой дар… Наш дуэт может помочь людям. Возможно, моё дело — не в создании новых систем, а в исцелении уже существующих. Не в строках кода, а в живых людях, в их боли и страхах.

Может, лучше посоветоваться с бабушкой, когда мы с Артёмом приедем в Гриву через несколько дней. Не по телефону, а там, на её кухне, под тиканье старых часов. С этой мыслью я смотрю за мамину спину, в дверной проём, где стоит Дара.

— Ну вот опять! — мама оборачивается, хотя, конечно, знает, что никого там не увидит. — Куда ты опять смотришь, Саш?

— Да никуда, это просто привычка, мам, — отнекиваюсь я, как всегда, и утыкаюсь в тарелку.

— Привычка, ага, — бурчит мама, вытирая рот салфеткой. — Прямо как твоя бабуля. Вы меня до чёртиков доведёте.

Папа многозначительно вздыхает, привыкший к нашим перепалкам за столом. Его вздох означает: если мы не прекратим, он уйдёт в гостиную и будет ужинать перед телевизором.

* * *

— Ну что, пришло время тебе признаться… — Артём произносит это, глядя куда-то поверх моей головы, на темнеющее небо. Он выглядит чуть смущённым. Вокруг нас толпятся люди, кутаются в шарфы, дышат паром и ждут своего автобуса, ровно как и мы наш — до Гривы.

— В чём признаться? — подыгрываю я, хотя по его лицу уже всё понятно.

— В том что… сегодня у меня день рождения, — он наконец выдыхает, и я открываю рот, намеренно преувеличивая удивление.

— Сегодня? Серьёзно? Тридцатого декабря? — Я знала, что этот день настанет. Он упрямо отшучивался все эти месяцы. Поклялся, что скажет только в самую последнюю минуту, чтобы я ничего не дарила и не устраивала праздника. Но он не знал, с кем связался. Его подарок я уже давно носила с собой — на такой вот случай.

— Тогда у меня для тебя кое-что есть! — объявляю я, и рука ныряет во внутренний карман куртки, туда, где лежало что-то маленькое, твёрдое и тёплое от затаённого ожидания.

— Чего? Как ты… — он не успевает договорить, его тёмные глаза расширяются от изумления, когда мои пальцы находят то, что искали. На черном шнурке висит маленький тигр. Не нарисованный, а вырезанный из тёмного, почти чёрного дерева. Каждая полоска, каждый мускул знакомы до боли — это точная, только в миниатюре, копия тигра на воротах его дома. Тигра, что когда-то нарисовал его отец.

Пальцы Артёма, холодные от декабрьского воздуха, осторожно, почти с благоговением, принимают брелок. Он переворачивает его в руках, проводит большим пальцем по гладкой, тщательно отшлифованной спине.

— Где ты…?

— Ну, я конечно сама бы такой не сделала — тихо признаюсь, наблюдая, как он изучает каждую черточку, нахмурив брови. — Заказала у одного мастера. По фотографии. Думала… тот, на воротах, он ведь когда-нибудь сотрётся. А этот… — я делаю паузу, давая ему понять. — Этот останется с тобой настолько, насколько ты сам захочешь.

Артём ничего не отвечает. Я и не ждала от него бурной благодарности, но в его глазах что-то гораздо глубже и тише — молчаливое, полное признание того, что я не просто подарила ему безделушку. Я вернула ему кусочек добрых воспоминаний об отце. Я сомневалась,